— Дочка? — переспросил Михалыч, будто сам удивился, что Варя зацепилась за эту деталь. — Да, Ленка. Она тут вроде как и не живёт, а вроде и не уехала. То в райцентр сорвётся, то неделю дома сидит
. Странная она, говорят. А вы чего про неё спрашиваете?
Варя пожала плечами, чувствуя, как неловко липнет к спине лёгкая куртка — не от жары, а от внезапного напряжения.
— Да так… Просто слово «дочка» прозвучало как-то… знакомо. Будто я его тысячу раз слышала.
Михалыч хмыкнул, поправил кепку и покосился на неё с добродушным недоверием.
— Бывает. Тут все друг про друга всё знают, слово прилипает. Ну ничего, скоро и вы будете как своя.
Они свернули с главной улицы на узкую тропу между заборами. Здесь пахло мокрой травой и дымом из печных труб. Где-то за кустами рябины квохтала курица, а на покосившемся столбе висела старая табличка с полустёртой надписью — Варя не успела разобрать, что там было.
Дом Нины Степановны стоял на отшибе, почти у самого спуска к реке. Высокий, но заметно осевший с одного угла, с потемневшими брёвнами и новыми пластиковыми окнами, которые странно контрастировали с облупившейся краской наличников. На крыльце сидела женщина лет шестидесяти, прямая, как штык, в тёмном платке и вязаной кофте. Она смотрела на них не мигая, будто заранее знала, кто идёт, и оценивала каждый шаг.
— Вот, привёл, — бодро сказал Михалыч, ставя чемодан у ступенек. — Варвара Сергеевна, фельдшер.
Нина Степановна медленно поднялась, не торопясь разглядывая Варину куртку, её расстёгнутый воротник, чемодан с потёртой ручкой.
— Ну, заходи, — наконец произнесла она, и голос у неё был низкий, твёрдый, без приветливости, но и без враждебности. — Раз уж приехала. Комнату покажу. Да только сразу скажу: у меня тихо должно быть. Я рано встаю, поздно ложусь, и болтовню не люблю.
Варя кивнула, чувствуя, как внутри всё сжалось. Ей хотелось сказать что-то вежливое, поблагодарить, но слова не шли. Она просто шагнула вперёд, поднимаясь по скрипучим ступеням.
Комната, куда её привела Нина Степановна, была маленькой, но чистой. Окно выходило на реку, и сквозь стекло тянуло холодом. На подоконнике стояла глиняная чашка, в углу — старый шкаф с зеркальной дверцей, в которой Варя увидела своё отражение: бледное, с тёмными кругами под глазами.
— Тут всё есть, — коротко сказала хозяйка. — Постельное в шкафу. Ужин в шесть. Не опаздывай.
И вышла, прикрыв дверь чуть громче, чем нужно.
Оставшись одна, Варя опустилась на кровать, которая тихо скрипнула. Чемодан она не стала распаковывать — сначала хотелось просто посидеть, привыкнуть к тишине, которая здесь была совсем другой, не городской, не детдомовской. Эта тишина жила, дышала, слушала.
Через час, когда на улице начало темнеть, Варя спустилась на кухню. Нина Степановна стояла у плиты, помешивая что-то в чугунке. На столе уже стояли две тарелки, ложка и кружка с чаем.
— Садись, — снова без церемоний сказала хозяйка.
Варя села, чувствуя себя неловко, словно нарушала чей-то строгий порядок.
— Вы давно здесь живёте? — осторожно спросила она, чтобы хоть что-то сказать.
— Всю жизнь, — отрезала Нина Степановна. — Родилась, выросла, замуж вышла, похоронила. Всё тут.
— А дочка ваша… Лена… она часто приезжает?
Хозяйка замерла на мгновение, ложка остановилась над кастрюлей. Потом она резко опустила её и повернулась к Варе. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и в них мелькнуло что-то, что Варя не смогла сразу разобрать — то ли раздражение, то ли боль.
— Ленка — это отдельная история, — сказала Нина Степановна уже тише, но не мягче. — Она сама по себе. То ли обижена на весь свет, то ли просто не может на месте сидеть. В прошлом году вообще пропала на три месяца. Вернулась — ни слова, будто и не уезжала.
Варя хотела спросить ещё, но прикусила язык. Что-то подсказывало, что сейчас не время.
После ужина Варя вышла на крыльцо подышать. Воздух был густой, влажный, пах мокрым деревом и рекой. Луна висела низко, почти цепляясь за крыши домов. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался не угрожающим, а одиноким.
Вдруг она заметила, что на краю участка, у самой ограды, стоит старая скамейка, почти скрытая разросшимся кустом сирени. Варя подошла ближе и увидела, что на спинке скамейки кто-то вырезал ножом буквы — неровные, стёртые временем. Она наклонилась, пытаясь разобрать.
«В…а…р…» — только и смогла прочитать. Остальное затёрлось.
Сердце у Вари ёкнуло. Варвара. Её имя. Но как? Кто мог вырезать её имя здесь, если она никогда не была в этой деревне?
Она огляделась, будто кто-то мог прятаться в темноте и наблюдать за ней. Но вокруг была только тишина и лунный свет.
На следующий день Варя отправилась к ФАПу. Здание стояло на краю деревни, серое, с покосившейся вывеской и заколоченными окнами. Дверь была не заперта, но скрипела так, что казалось, будто дом протестует против вторжения.
Внутри пахло пылью и сыростью. Старые шкафы, пустые полки, на полу — слой песка и сухих листьев. Варя прошлась по комнатам, отмечая, что нужно сделать в первую очередь: проветрить, убрать, проверить проводку, достать из кладовки оставшиеся медикаменты.
Когда она вышла обратно, на крыльце стояла девочка лет двенадцати, в куртке не по размеру и с рюкзаком, который, казалось, был тяжелее её самой.
— Ты та самая фельдшер? — спросила девочка, глядя на Варю снизу вверх.
— Да, — улыбнулась Варя. — А ты кто?
— Я Катя. У тёти Гали давление скачет. Она говорит, что ты теперь всем помогать будешь.
Варя кивнула, чувствуя, как в груди поднимается странное тепло — впервые кто-то так прямо ждал от неё помощи.
— Пойдём, посмотрим, что с тётей Галей, — сказала она, застёгивая куртку.
Тётя Галя оказалась женщиной с усталыми глазами и дрожащими руками. Варя измерила давление, послушала сердце, задала вопросы. Всё было не критично, но требовало внимания и регулярного контроля. Варя записала рекомендации, пообещала приходить раз в неделю и оставила номер телефона — хотя в деревне связь ловила плохо, а в некоторых местах не ловила вовсе.
Пока они разговаривали, Катя сидела на табуретке и смотрела на Вару так, будто та была не фельдшером, а кем-то вроде волшебницы.
— А ты правда из детдома? — вдруг спросила девочка.
Варя чуть не вздрогнула. Откуда она знает?
— Да, — спокойно ответила она. — А что?
Катя пожала плечами.
— Просто… у нас тут говорят, что ты не просто так приехала. Что это судьба.
Варя усмехнулась, стараясь не показать, как её это задело.
— Судьба или распределение — разницы нет. Главное, чтобы я могла помогать.
Но вечером, когда Варя вернулась в дом Нины Степановны, эти слова снова всплыли в голове. «Не просто так приехала». И вырезанное на скамейке имя. И странное чувство, что она уже была здесь.
За ужином Нина Степановна была молчаливее обычного. Она почти не смотрела на Вару, только время от времени бросала короткие взгляды, будто проверяя, не исчезла ли та.
— Сегодня к ФАПу ходила, — сказала Варя, чтобы нарушить тишину. — Надо там всё привести в порядок. Завтра начну разбирать шкафы.
— Там много хлама, — буркнула хозяйка. — Старый архив, какие-то бумаги. Лучше не трогай.
— Почему? — удивилась Варя.
— Потому что не надо. Там ничего важного. Старые рецепты, отчёты. Мусор.
Но Варя заметила, как у Нины Степановны слегка дрогнули пальцы, когда она это говорила. Как будто она знала, что там лежит что-то большее, чем просто отчёты.
На следующее утро Варя всё равно пошла к ФАПу. Она решила начать с самого простого — вынести мусор, протереть пыль, открыть окна, чтобы выгнать запах сырости.
В одном из шкафов, за стопкой старых журналов, она нашла коробку, перевязанную бечёвкой. На крышке было выведено чёрными чернилами: «Личные дела. Не вскрывать».
Варя замерла, глядя на надпись. «Не вскрывать» только подстёгивало любопытство. Она огляделась, будто кто-то мог её увидеть, и осторожно развязала узел.
Внутри лежали папки с пожелтевшими бумагами. Даты, фамилии, диагнозы. И среди них — одна папка, на которой не было даты, только имя: «Сомова В. И.».
Сомова. Её фамилия.
Руки у Вари похолодели. Она открыла папку дрожащими пальцами.
Там было немного: справка о постановке на учёт, выписка из роддома, короткая заметка врача: «Ребёнок здоров, передан в дом ребёнка по заявлению матери». И внизу — приписка от руки, почти стёршаяся: «Мать просила не указывать адрес проживания. Сказала, что вернётся. Не вернулась».
Варя сидела на полу, прижимая папку к груди, и пыталась унять дрожь. Это не могло быть совпадением. Её мать жила здесь. И, возможно, бабушка. И кто-то вырезал её имя на скамейке.
Она закрыла папку и положила её обратно, но не смогла заставить себя завязать бечёвку. Ей казалось, что теперь, когда она знает, мир вокруг стал другим — более острым, более опасным.
Вернувшись домой, Варя застала Нину Степановну во дворе. Та колола дрова, и каждое движение было резким, точным, будто она хотела выплеснуть на поленья какую-то старую обиду.
— Нина Степановна… — начала Варя, подходя ближе.
Хозяйка подняла голову, глаза у неё были холодные.
— Что?
— Я… я нашла в ФАПе папку. С фамилией Сомова. Это… это про меня, наверное.
Топор замер в воздухе. Нина Степановна смотрела на Вару долго, слишком долго. Потом медленно опустила топор и оперлась на него, будто ноги вдруг стали слабыми.
— Значит, нашла, — тихо сказала она. — Рано или поздно всё равно бы нашла. Тут деревня маленькая. Тайны долго не живут.
— Кто она была? Моя мать? — голос Вари дрожал, но она старалась держаться.
Нина Степановна вздохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая усталость.
— Твоя мать… её звали Ирина. Она была моей племянницей. А бабушка твоя, Вера Ивановна, жила тут до самой смерти. Мы с ней… не очень ладили в последние годы. Она считала, что я слишком строгая, а я считала, что она слишком многое позволяет.
Варя слушала, не веря своим ушам. Тётя. Бабушка. Всё это время они были здесь, в этой деревне, а она росла в детдоме, думая, что у неё никого нет.
— Почему она меня отдала? — прошептала Варя.
— Не отдала, — твёрдо сказала Нина Степановна. — Оставила на время. Хотела уехать на заработки, думала, что быстро вернётся. А потом… потом что-то случилось. Письмо пришло, короткое, без подробностей. Сказала, что задерживается. А через полгода мы узнали, что она пропала. Ни адреса, ни следов. Так и не нашли.
Варя стояла, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не позволяя им пролиться. Столько лет она думала, что её бросили. А оказалось — её хотели вернуть.
— А папка… в ФАПе… там написано, что она просила не указывать адрес.
— Да, — кивнула Нина Степановна. — Боялась, что её найдут. У неё были проблемы… старые, из прошлого. Думала, что так будет безопаснее.
Варя посмотрела на дом, на реку, на тёмные окна. Теперь всё обретало смысл — и вырезанное имя, и чувство, что она уже была здесь, и даже строгий взгляд хозяйки, который теперь казался не враждебным, а просто усталым.
— Почему вы мне раньше не сказали? — спросила Варя.
— А как я должна была сказать? «Здравствуй, ты внучка моей сестры, только мы тебя не забирали, потому что не знали, как»? — Нина Степановна горько усмехнулась. — Я думала, что лучше не ворошить. Что ты выросла, всё забыла. А теперь вижу — ничего ты не забыла. Просто не знала, что вспоминать.
Они стояли друг напротив друга, и между ними висела тишина, тяжёлая и светлая одновременно.
— Можно я… посмотрю фотографии? — тихо спросила Варя. — Если есть.
Нина Степановна помолчала, потом кивнула.
— Есть. В шкафу, в большой коробке. Сама не перебирала лет десять. Но если хочешь — смотри.
Варя поднялась в свою комнату, села на кровать и открыла коробку. Внутри были старые снимки, пожелтевшие от времени. На одном — молодая женщина с тёмными волосами и грустными глазами. Варя узнала её сразу — это была её мать. На другом — пожилая женщина у калитки, с корзинкой в руке. Бабушка.
Варя держала эти фотографии, и ей казалось, что сквозь годы к ней тянется чья-то рука, шепчет: «Ты не одна».
А вечером, когда деревня уже спала, Варя вышла на крыльцо и посмотрела на луну. Теперь она знала, почему судьба привела её сюда. Не просто так, не по распределению. А чтобы найти свой дом.
И чтобы узнать правду.
Утро выдалось серым и зябким. Туман стелился над рекой, цеплялся за крыши домов, делал деревню похожей на сон, который никак не хотел рассеиваться. Варя проснулась раньше обычного, ещё до того, как в доме зашуршала Нина Степановна. Она долго смотрела в окно, на тёмную гладь воды, на тонкую полоску рассвета, и чувствовала, как внутри медленно шевелится что-то новое — не страх, не растерянность, а решимость.
Она спустилась на кухню, где Нина Степановна уже стояла у плиты, помешивая кашу. Хозяйка кивнула, не поднимая глаз, будто всё, что было сказано вчера, уже стало частью привычного порядка вещей.
— Я в ФАП пойду, — тихо сказала Варя. — Надо закончить с уборкой. И… ещё кое-что проверить.
Нина Степановна замерла на мгновение, потом коротко кивнула:
— Только не копайся в том, что не твоё.
Варя промолчала. Она уже знала: теперь это её дело. Её прошлое.
ФАП встретил её всё той же пыльной тишиной. Варя распахнула окна, и внутрь ворвался холодный воздух, выдувая затхлость. Она работала быстро и сосредоточенно: выносила старые коробки, протирала полки, сортировала то, что ещё могло пригодиться. И всё время её взгляд возвращался к той самой коробке с бечёвкой, которая так и осталась приоткрытой.
Когда уборка была почти закончена, Варя снова достала папку «Сомова В. И.». На этот раз она не просто читала — она искала зацепки. Дата выписки из роддома, подпись врача, штамп больницы. И ещё одна деталь, которую она вчера не заметила: в углу страницы стоял штамп с названием города — не районного центра, а крупного областного города в трёхстах километрах отсюда.
Почему мать рожала там, а не в местной больнице? И почему потом вернулась в деревню?
Варя сложила бумаги обратно, но папку не убрала. Она решила отнести её Нине Степановне — пусть расскажет всё до конца.
На обратном пути она встретила Катю — ту самую девочку, которая приходила с просьбой помочь тёте Гале. Катя сидела на заборе, болтая ногами, и при виде Вари тут же спрыгнула.
— Ты чего такая серьёзная? — спросила она. — А то у нас тут новость! Ленка вернулась.
— Какая Ленка? — не сразу поняла Варя.
— Ну дочка Нины Степановны. Вчера вечером приехала, все только об этом и шепчутся. Говорят, опять что-то случилось.
У Вари внутри всё сжалось. Если Лена вернулась, значит, Нина Степановна сейчас точно не в настроении. Но откладывать разговор было нельзя.
Когда Варя вошла во двор, она сразу заметила чужую машину у калитки — старую, потрёпанную, с затемнёнными стёклами. На крыльце стояла женщина лет тридцати, в джинсах и кожаной куртке, с сумкой через плечо. Она была похожа на Нину Степановну — те же резкие черты лица, тот же прямой взгляд. Это могла быть только Лена.
Рядом с ней, чуть в стороне, стоял парень — молодой, нервный, он то и дело оглядывался, будто ждал, что из-за угла выскочит кто-то недобрый.
— Мам, ну я же сказала — это ненадолго, — говорила Лена, повышая голос. — Просто дай ему пересидеть пару дней. Никто его тут не найдёт.
— А если найдут? — холодно спросила Нина Степановна, стоя в дверях. — Ты опять хочешь, чтобы вся деревня потом шепталась? Чтобы ко мне участковый приходил?
Парень поёжился и опустил глаза.
Варя замерла, не зная, стоит ли подходить. Но Лена вдруг заметила её.
— Это что, новая фельдшер? — спросила она, прищурившись. — Привет. Я Лена. А это… это знакомый. Ему просто надо прийти в себя.
Варя кивнула, чувствуя, как в воздухе висит напряжение.
— Здравствуйте, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Нина Степановна, можно вас на минутку? У меня… есть кое-что.
Хозяйка посмотрела на неё, потом на дочь, потом снова на Вару. В её глазах мелькнуло что-то вроде усталого понимания.
— Ладно, — вздохнула она. — Пойдём в дом.
В кухне было тесно: Варя, Нина Степановна и Лена, которая не стала уходить, а села у окна, скрестив руки.
— Вот, — сказала Варя, выкладывая папку на стол. — Я нашла это в ФАПе. Тут про мою мать. И ещё… я заметила штамп. Она рожала не здесь. В областном городе. Почему?
Нина Степановна медленно села на табуретку, провела ладонью по лицу. Лена перестала хмуриться и теперь смотрела на Варю с каким-то новым интересом.
— Да, — тихо сказала Нина Степановна. — Она уехала туда. Думала, что сможет устроиться, найти работу, снять комнату. А там… там она встретила одного человека. Нехорошего. Он обещал помочь, а потом начал угрожать. Говорил, что если она уйдёт, он найдёт её и сделает так, что она пожалеет.
Лена тихо выдохнула и опустила глаза.
— Он и меня знал, — вдруг сказала она. — Давно. Ещё когда я мелкая была. Он приезжал сюда, ходил по домам, деньги выпрашивал. А потом… потом он исчез. Но слухи ходили, что он в городе крутится, людей в долги загоняет.
Варя почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— И что с ней стало? — прошептала она.
— Мы не знаем, — ответила Нина Степановна. — Письмо последнее было… странное. Как будто она торопилась, боялась, что его прочитают. Там были только две строчки: «Не ищите меня. Всё будет хорошо». А потом — тишина.
Лена встала и подошла ближе.
— Знаешь, — сказала она, глядя Варе прямо в глаза, — я в последнее время кое-что выясняла. Про этого типа. Его фамилия — Гордеев. Он до сих пор в тех краях, говорят, свой «бизнес» держит. И если твоя мать с ним связалась… то, может, она до сих пор прячется. Или…
Она не договорила, но Варя поняла.
— Мне нужно узнать больше, — твёрдо сказала Варя. — Я поеду в тот город. Поговорю с врачами, посмотрю архивы. Может, там есть что-то.
Нина Степановна покачала головой:
— Это опасно. Если этот Гордеев до сих пор там… он не любит, когда прошлое ворошат.
— А я не люблю, когда от меня что-то скрывают, — тихо, но твёрдо ответила Варя. — Я выросла, думая, что меня бросили. А теперь я знаю, что это не так. И я должна узнать правду.
Лена вдруг улыбнулась — не весело, а как-то горько и уважительно.
— Знаешь, — сказала она, — ты мне нравишься. И я помогу. У меня там есть знакомый в архиве. Он может глянуть документы, если попросить. А ещё… я знаю, где Гордеев бывает. Не то чтобы я следила, просто… слышала.
Варя посмотрела на неё, потом на Нину Степановну. Хозяйка долго молчала, а потом кивнула:
— Ладно. Но поедешь не одна. Михалыч отвезёт. И вернёшься сразу, как что-то узнаешь.
Через два дня Варя сидела в душном архиве районной больницы, листая пожелтевшие журналы учёта. Рядом с ней сидела Лена, которая каким-то чудом договорилась, чтобы их пустили без лишних вопросов.
— Вот, — вдруг прошептала Лена, ткнув пальцем в строчку. — «Сомова Ирина Викторовна. Выписка 15.03.2000. Сопровождающий — Гордеев А. П.»
Варя почувствовала, как у неё пересохло в горле. Значит, он был там. В тот самый день.
— Дальше, — хрипло сказала она. — Что ещё?
Лена листала дальше, быстро, ловко, будто делала это всю жизнь. И вдруг остановилась.
— Тут заметка, — тихо произнесла она. — От руки, на полях. «Пациентка просила не передавать данные третьим лицам. Опасения за безопасность».
Варя закрыла глаза. Значит, мать боялась. И не зря.
Они вышли из здания, когда солнце уже клонилось к закату. Воздух был прохладным, пах пылью и бензином.
— Теперь мы знаем, что она его боялась, — сказала Лена. — И что он был рядом.
— Нужно найти его, — твёрдо сказала Варя. — Узнать, что он знает.
Лена посмотрела на неё с тревогой.
— Ты понимаешь, что это может быть опасно? Он не из тех, кто любит отвечать на вопросы.
— Понимаю, — кивнула Варя. — Но я должна.
Они сели в машину, и Лена завела двигатель.
— Тогда слушай, — сказала она. — У него есть место, где он обычно бывает. Кафе на окраине. Туда лучше не ходить одной. Но… если ты готова, мы можем подъехать. Просто посмотреть.
Варя сжала кулаки.
— Готова.
Кафе оказалось мрачным, полутёмным, с запотевшими окнами и тяжёлым запахом жареного мяса. Они вошли и замерли у двери, оглядываясь. В дальнем углу, за столиком у окна, сидел мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но небрежно надетом пиджаке. Рядом с ним стояли двое парней в кожаных куртках.
Это был он. Гордеев.
Варя почувствовала, как её сердце колотится где-то в горле.
— Не подходи, — тихо прошептала Лена. — Просто смотри.
Но Гордеев вдруг поднял голову, будто почувствовал их взгляды. Его глаза скользнули по залу и остановились на Варе. На мгновение ей показалось, что он её узнал. Хотя это было невозможно — она никогда его не видела.
Он медленно улыбнулся — не дружелюбно, а так, будто знал какой-то секрет. И кивнул.
Варя отступила назад, потянув Лену за рукав.
— Поехали, — прошептала она. — Сейчас.
Они выскочили на улицу, сели в машину, и Лена рванула с места так, что шины взвизгнули.
Только когда деревня осталась позади, Варя смогла выдохнуть.
— Он меня видел, — сказала она дрожащим голосом.
— Видел, — кивнула Лена. — Но не узнал. Просто почувствовал, что что-то не так.
— Что теперь? — спросила Варя.
— Теперь ты знаешь, что он жив, — спокойно сказала Лена. — И что твоя мать его боялась. А дальше… дальше мы будем осторожнее. Но мы не остановимся.
Когда они вернулись, на крыльце их ждала Нина Степановна. Она посмотрела на них долгим, внимательным взглядом, потом кивнула — будто приняла какое-то решение.
— Заходите, — сказала она. — И рассказывайте всё.
И Варя рассказала. Про архив, про запись, про Гордеева. И про то, как он посмотрел на неё.
Нина Степановна слушала, не перебивая. А когда Варя закончила, она встала, подошла к шкафу и достала старую коробку, перевязанную той же грубой бечёвкой.
— Здесь письма, — тихо сказала она. — Те, что приходили от Ирины. И одно… последнее. Я его никому не показывала. Думала, что так будет лучше. Но теперь… теперь ты должна его прочитать.
Варя взяла письмо дрожащими руками. Бумага была тонкой, почти прозрачной, а почерк — торопливым, с рваными буквами, будто мать писала, оглядываясь через плечо.
«Мама, если ты это читаешь, значит, я не смогла вернуться. Прости, что напугала. Он следит за мной. Не ищи. Я спряталась. Но если когда-нибудь приедет девушка по имени Варвара — это моя дочь. Скажи ей, что я её любила. И что я надеялась вернуться».
Слезы катились по щекам Вари, но она не вытирала их. Теперь она знала главное: её не бросили. Её любили. И её мать до последнего надеялась вернуться.
— Спасибо, — тихо сказала она Нине Степановне. — Теперь я понимаю.
Хозяйка кивнула, и в её глазах Варя увидела то, чего не замечала раньше — не строгость, а боль. Боль человека, который столько лет хранил чужую тайну.
— Теперь ты часть этой семьи, — сказала Нина Степановна. — И мы будем держаться вместе.
А ночью, когда деревня спала, Варя вышла на крыльцо и посмотрела на звёзды. Она знала: впереди ещё много вопросов. Но теперь у неё были люди, которые помогут найти ответы. И дом, куда можно вернуться.
