1936 год. Она думала, что её грех с женатым бригадиром сгниёт в тишине деревенских ночей… пока два мальчика с одинаковыми родинками не устроили в школе пожар сплетен. Но когда мост рухнул под её телегой, его жена, сжимая чужого сына за руку, прошептала: „Твоя любовь убила меня — но твой ребёнок выживет в моём доме“
— Бросил. Совсем забыл про нашу сторону. Нашёл себе, поди, городскую, да с ней и остался. Не нужной ему оказалась простая доярка, небось, какую-нибудь изнеженную фифу себе присмотрел, в шелках да в бархате.
Лизавета, или просто Лиза, как звали её близкие, будто не слышала этих перешёптываний, разносимых ветром по пыльным улицам. Она не поддерживала разговоры, но и не пресекала их резким словом. Со стороны могло показаться, будто её сердце, некогда горячее и отзывчивое, вовсе не страдало от того, что супруг предпочёл бесшумно раствориться в далёкой городской дымке, словно утренний туман над рекой. Прошло уже два долгих года с того дня, как он, собрав нехитрые пожитки, уехал на заработки в губернский центр, обещая вернуться ровно через год, коли не раньше, клятвенно заверяя, что письма будет слать часто, а рубли заработанные — ещё чаще. Частично он своё слово сдержал — дважды приходили в сельсовет денежные переводы на её имя, несколько раз почтальон Антон вручал ей конверты, пахнущие чужим городом, но каждое послание было короче предыдущего, строки — суше, а в последний раз, ровно год назад, она получила лишь сухую, вымученную записку: «Жив, здоров, работаю. Деньги вышлю позже».
Но ни денег, ни его самого не последовало. И Лиза, не глупая от природы, поняла то, о чём деревня уже давно судачила. Её Фрол, высокий, статный, с гибкой статью и завораживающим взглядом, всегда был красавчиком, по которому вздыхали многие девчата округи. А выбрал-то он, Лизавету, скромную, с тихим нравом и большими, как озёра, глазами. Как же ликовала её душа, как пело сердце, когда она, в простом ситцевом платье, шла с ним под венец! А теперь это счастье, такое яркое и хрупкое, лежало в её душе осколками, и она не знала, что с ними делать. Сперва было нестерпимо больно, горько и обидно, но потом, словно осенний лист, опали эти чувства, сменившись тихим, почти безразличным смирением. Может, и к лучшему, что он далеко. Коли бы он был на глазах, так, наверное, страдала бы пуще прежнего, а так… Так проще. Пятисот вёрст расстояния оказалось достаточно, чтобы остудить пыл.
Она работала на ферме, с рассвета до заката, чувствуя под руками тепло бока коров, вдыхая терпкий запах сена и парного молока. Ходила на собрания, слушая речи о перевыполнении планов, помогала соседям по хозяйству. И никто из односельчан, погружённых в свои заботы, не мог даже помыслить, что эта улыбчивая, работящая молодая женщина, в чьих глазах порой мелькала глубокая, невысказанная грусть, хранила в себе пылающую, запретную тайну.
А ведь она вела целую вторую, потаённую жизнь, о которой не ведал никто. Мать с младшими сестрами и братьями ютились в своём, давно требующем ремонта доме на краю деревни, а Лиза проживала в добротном, хотя и пустоватом доме мужа. Свекрови у неё не было, другой родни у Фрола в округе не водилось, и она была здесь полновластной хозяйкой.
И не перед кем ей было отчитываться, когда в её доме, под покровом густых деревенских ночей, стал появляться другой мужчина.
— Огородами выходи, милый, — шептала она ему на прощанье, после жарких и трепетных встреч, когда в печке догорали последние поленья, а за окном царила непроглядная темень. — Иди, ненароком увидит кто, а покуда ночь глухая, так проскользнёшь незаметно, тенью.
— Лизок, да я жене всё скажу. Хватит, надоело мне жить на два дома, словно вор, крадущий собственное счастье.
— Нет, ничего ты не скажешь. Ни слова. Твоя жена ни в чём не виновата. Нет на ней вины в том, что потянуло нас друг к другу, как две одинокие свечи к общему пламени. Не разрушай свою семью, не накликай беду.
— Да я не могу больше! Не могу врать и притворяться. Я не сплю по ночам, думаю о тебе постоянно, каждую минуту…
— Думать не запрещаю, сердцу не прикажешь. А вот жене говорить — не смей. Знаешь, милый мой, хороший… Виновата я шибко перед ней, стыдно и пакостно на душе, будто в грязи вывалялась. Но ничего не могу с собой поделать, на грех толкает меня эта любовь к тебе, сильнее воли моей. Но сегодня… сегодня ты пришёл ко мне в последний раз.
— Ты чего, Лизок? — в его глазах, таких ясных и глубоких, плескались отчаяние и немой вопрос. — Ты чего это задумала?
— Не приходи больше. Не нужно. Ты — человек женатый, а я — баба замужняя, хоть и не уверена уже в этом звании. Не дай Бог до чьих ушей дойдёт, прознает кто. Или, того хуже, дитя у нас с тобой будет. Что же тогда делать? Нет, милый мой, хороший мой… Это последний раз, когда ты переступил этот порог… А теперь ступай, пока небо ещё чёрное.
Она крепко, с отчаянием, прижалась к его губам, а потом мягко, но решительно оттолкнула его от себя, к двери.
Он приходил ещё несколько раз, стучал в ставень тихо, как сова, но Лиза не открывала, а потом, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна, ревела в подушку, проклиная и судьбу, и себя, и эту неистовую, сжигающую душу страсть. А спустя месяц она с ужасом поняла, что её худшие опасения сбылись — под сердцем зародилась новая жизнь.
— Так кто же отец, Лизавета? — мать, Евдокия, сердито и в то же время с болью смотрела на дочь, когда тайное стало явным. — Вот уж вся деревня только и болтает о том, что ты на сносях. Катька-сплетница разболтала! Как же так? С кем ты нагуляла ребенка? А ежели Фрол, как чёрт из табакерки, вернется, как объяснять ему будешь? Глаза ему в глаза смотреть сможешь?
— А я должна ему что-то объяснять? — сверкнула своими тёмными, теперь полными скрытого огня глазами Лиза. — Я уже сколько времени ни весточки сердечной, ни рубля честного от него не видела. Где мой муж? Нет его! Призрак он, а не супруг. А ежели и вернётся, так не будем мы всё равно вместе — не прощу я его никогда за то, что он бросил меня, словно ненужную ветошь. А сейчас и вовсе поздно уже что-либо менять…
— И всё же, скажи мне, от кого дитя? — мать пыталась выведать правду, но Лиза лишь отрицательно качала головой, её губы сомкнулись в тонкую, непреклонную линию.
— Ни к чему тебе знать, мама, кто отец этого ребёнка. Я сама его выращу, воспитаю, буду ему и за отца, и за мать.
Напрасно и сестры, приходя по вечерам, пытались выведать её тайну, хитростью или лаской. Лиза хранила молчание, будто взяла обет. Её тайна оставалась за семью печатями.
А вскоре в деревню, словно гром среди ясного неба, вернулся… Фрол!
Он шел по центральной дороге, утопая в пыли, неся в руках пёстрый, немного поникший букет полевых цветов. Вид его был необычайно оживлённым.
— Фрол, ты ли это? — мать Лизы, Евдокия, первой его заметила, выйдя за калитку. Она нахмурила свои густые, уже седеющие брови, всматриваясь в зятя. Два с лишним года он не появлялся здесь, а теперь идёт, весь сияет, словно начищенный самовар в праздник.
— Я, мама Дуся, я самый.
— Это откуда же ты такой красивый да довольный? Скажешь теще своей, где пропадал, куда запропастился?
— Так на заработках же был, на стройке, — Фрол осклабился своей очаровательной, знакомой улыбкой, от которой когда-то у Лизы подкашивались ноги. Евдокия лишь покачала головой.
Красавец-мужчина, за которого её дочка вышла замуж четыре года назад, изначально не вызывал у неё полного доверия. Слишком лёгок был на подъём, слишком заразительно смеялся. Вот и сейчас он шибко довольный, словно кот, наевшийся в чулане сметаны.
— И что, много денег заработал? Богачом вернулся?
— Достаточно. Чего вы, мама Дуся, так на меня глядите, будто на чужого?
— Ты, Фролушка, мне голову не морочь, — Евдокия подошла к нему ближе и понизила голос до шёпота: — Ты чего Лизавете ничего путного не писал? Ежели денег заработал, так мог бы хоть немного рубликов ей прислать, поддержать. Жила она тут в неведении, в тоске.
— Мама Дуся, не ваше то дело, отчего я ей рубликов не слал. Зато теперича у меня полный чемодан для неё добра — тканей нарядных, даже пару туфель городских купил, и платки шёлковые, с каёмкой. Не будете вредничать, я и вам платочек подарю, самый лучший.
— Да тьфу на тебя с твоими платками, — Евдокия брезгливо отплюнулась и отошла, но сердце её сжалось тяжёлым, холодным предчувствием.
Только вчера они с дочкой говорили накрынёй, и узнала она тогда, что та понесла невесть от кого. Что же теперь будет, когда ветреник-муж вернулся?
Евдокии очень хотелось броситься к дочери, предупредить, но она сдержала себя, решив, что молодые должны сами расхлёбывать кашу, которую заварили. Оба виноваты — один пропал без вести, а другая спуталась с женатым, вот теперь пусть и разбираются в своих непростых делах. В том, что отец ребенка — человек семейный, Евдокия не сомневалась. Разве стала бы тогда дочь молчать, будто воды в рот набрала? Коли свободен был бы тот мужчина, так уж точно она имя его назвала бы.
Скрипнули знакомые, нуждающиеся в смазке ворота, и Лиза, обернувшись от колодца, вздрогнула всем телом — во двор, такой привычный и вдруг ставший чужим, заходил её муж.
— Здравствуй, родненькая! Солнышко моё! — он широко, во весь рот, улыбнулся и распахнул руки для объятий, но Лиза инстинктивно шарахнулась в сторону, к забору, и молча покачала головой. Господи, он не изменился совсем, таким же статным и привлекательным остался, каким и запомнила она его в день отъезда. Но теперь в её груди не шевельнулось ни единой тёплой искры. Давно угасла её любовь, и теперь сердце её, израненное и запутанное, принадлежало другому…
— Приехал, значит. Добрался.
— А ты будто бы и не рада? — его улыбка слегка померкла. — Вот так ты, Лиза, муженька встречаешь спустя два с половиной года разлуки? Не соскучилась, что ли?
— Скучала, Фрол… Очень скучала поначалу. Только вот скучалка та закончилась, и любовь вся к тебе прошла, словно дождь сквозь песок. Ты уж извини, что я в доме твоём всё это время хозяйничала. Раз уж ты вернулся, я, пожалуй, соберу свои пожитки и уйду.
— Ты чего такое мелешь, Лизка? — он резко шагнул вперёд и схватил её за тонкое запястье. — С ума спятила? Я же вернулся к тебе!
— Ты что же, Фрол, думал, что я тут буду, как пень, сидеть да ждать, покуда ты нагуляешься вдалеке? Тебе ведь даже неизвестно, как я жила здесь без единого рубля твоего? Да кабы не колхоз, в который я вступила благодаря матери да своей настойчивости, с голоду бы померла, пока ты там, в городе, с другими крутил любовь. И не вздумай отрицать, в жизни не поверю, что ты столько времени один, как перст, был. Заморочил голову какой-нибудь городской модистке, а про меня, про дом — забыл!
— Лизок, прости меня, родная, — он внезапно опустился перед ней на колени, поднимая облачко пыли. — Прости… Чёрт попутал, дурман какой-то нашёл. Но я клянусь тебе всеми святыми, больше ни на одну не посмотрю, глаз отведу. И деньги я привёз, и подарков тебе прихватить не забыл. Лизочка, душа моя, свет очей моих…
— Фрол, ополоумел, что ли? Встань, на тебя люди смотрят! Всё, всё между нами закончилось… Нет больше нашей семьи, мы оба её разрушили, каждый по-своему.
Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось полное непонимание. Да, он виноват, признаёт, но что она имеет в виду?
— Я жду ребенка… от другого мужчины, — выдохнула она, едва слышно, чтобы не долетело до любопытных ушей соседей.
И тут Фрол вскочил, резко схватил её за локоть и впился в лицо жены взглядом, в котором бушевала буря из гнева и боли:
— Кто он? Кто этот гад? Именем назови!
— Этого не знает никто, кроме меня. И никому я не скажу. Тебе — тем более.
Ей стало страшно, таких глаз, тёмных и беспощадных, как ночная гроза, она у Фрола никогда не видела, но всё же собрала всю волю в кулак и старалась смотреть на него прямо, не отводя взгляда.
— Женатик, небось? Ты его что, в дом мой, в мою постель водила?
— Фрол, отпусти меня! — крикнула она, наконец вырвав руку, и быстрыми шагами пошла в дом, чтобы собрать свои нехитрые вещи. Да, она прожила тут четыре года, но раз её муж, хозяин, вернулся, ей здесь больше нечего делать.
Фрол бушевал, он требовал, умолял, угрожал, пытаясь выведать имя соперника, но Лиза лишь холодно отвечала, что это не его дело, и пусть лучше вспомнит о своих собственных грешках и городских гулянках. Заметила, что сама она у него не спрашивает ни о какой зазнобе, потому что ей это давно неинтересно.
Выйдя из дома с двумя узелами, закинув тюк с одеялом и подушкой за плечо, Лиза, согнувшись под тяжестью ноши и горя, побрела вниз по улице.
— Дочка! — едва она поравнялась с родным домом, на крыльце показалась Евдокия. — Дочка, милая моя… Прогнал тебя Фрол? Выгнал?
— Сама ушла, мама. Ни к чему нам вместе жить теперь. Ни я его не прощу, ни он меня. И ребёнка моего он никогда не примет, не полюбит.
— Ты проходи, Лизонька, дай помогу тебе, — Евдокия потянулась, чтобы взять один из узелков, но та снова покачала головой:
— Мама, я не к тебе иду, а к тёте Марфе. У неё жить стану. Ну куда мне в твою крохотную избу, где вас и так шестеро, а я с ребёнком буду? На полу спать, дитя беспокоить?
Евдокия поморщилась — Марфа была родной сестрой её покойного мужа. Отношения между ними всегда были прохладными, а уж после скоропостижной смерти Егора Марфа и вовсе обвиняла невестку, что та не уследила за ним, чуть ли не в открытую говорила, что Евдокия муженька свела в могилу, довела до того, что сердце не выдержало.
Женщины не общались годами, но вот Лиза… Она была вылитый отец, его спокойный нрав и ясный взгляд, и Марфа её одну из всех племянников выделяла, жалела и привечала. Так вышло и на этот раз. Увидев, что Лиза входит с узлами во двор, пожилая женщина не стала задавать лишних вопросов. Хоть и не слыла она большой мудрецей, но понимала — племянница сама ей расскажет правду, если сочтёт нужным.
А Лиза не желала рассказывать… Она изо всех сил старалась вычеркнуть из памяти образ Ивана, чужого мужа, отца её нерождённого ещё дитя…
А ведь как всё невинно начиналось — он пришёл на ту же речную излучину, где она в одиночестве купалась в летний зной. Они вместе плавали в прохладной воде, беззаботно плескались, смеялись. Потом сидели у небольшого костра, суша мокрые волосы, обогреваясь под первыми вечерними звёздами. Выяснилось, что оба страстно любят ходить по грибы в осенний лес и удить рыбу на зорьке. Договорились встретиться на следующем рассвете у старого омута с удочками… Так, незаметно, всё и началось: первый, робкий поцелуй, потом признания, шёпот в темноте, страх быть узнанными и всёпоглощающее желание увидеть его вновь и вновь. Всё это будто сумасшедшим водоворотом унесло её в пучину тайной, запретной страсти, с которой она, наконец, нашла в себе силы порвать. Но было уже поздно.
В ту апрельскую ночь, когда за окном фельдшерского пункта бушевала настоящая вьюга, поздняя и злая, пожилая фельдшерица Наталья Петровна, женщина лет шестидесяти с руками, знающими любое лекарство, принимала сразу двух рожениц. Обстановка была напряжённой.
— Угораздило вас, бабоньки, в одну ночь разродиться, будто другого времени на свете не нашлось! То по два-три месяца тишь да благодать, то аж двум приспичило одновременно. Лизавета, не ори ты так, уши аж закладывает! А тебе, Матрёна, покричать бы чуть надобно. Молчишь так, что аж не по себе становится. Сколько уж часов назад тебя муж сюда привёл, а от тебя ни крика, ни стона, только брови сводишь да губу кусаешь.
— Вас не поймёшь, Наталья Петровна, — Матрёна слабо усм
