Вечернее солнце медленно тонуло за стеклянными фасадами домов-гигантов, окрашивая кухню в теплый янтарный свет. Алиса расставляла фужеры на полированную столешницу, и стекло звенело тонко, почти музыкально. Этот звук всегда казался ей символом того, что все в ее жизни теперь — хрупкое, прозрачное, дорогое.

— Так, — сказал Максим, не глядя на нее. Он сидел на высоком барном стуле, уткнувшись в экран планшета, и свет от него отражался в его очках. — Список почти готов. Коллега Денис с супругой подтвердили. Начальник отца тоже. Кира, естественно, будет.

Алиса провела пальцем по резному краю бокала. Внутри что-то сжалось, знакомое чувство тихой тревоги.

— А моих родителей добавим? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал легко, будто вопрос незначительный. — Мама спрашивала, не нужно ли помочь с закусками. У нее там пироги с капустой новые…

Максим провел пальцем по экрану, пролистывая что-то. Помолчал.

— Не стоит, — ответил он наконец, и в его голосе не было ни капли сомнения.

— Почему? — Алиса перестала вытирать бокал. — Они же на прошлый юбилей приходили. Все было нормально.

— Нормально? — Максим снял очки, положил их на столешницу с тихим щелчком. Он посмотрел на нее усталыми, плоскими глазами. — Алиса, давай без иллюзий. Было неловко. Твой отец пытался обсуждать с моим отцом цены на запчасти, а тот вот уже двадцать лет за руль не садился, у него водитель. Мама твоя весь вечер просидела в углу, будто ее пригласили для галочки.

— Они просто скромные, — тихо сказала Алиса. В груди заныло что-то теплое и колючее одновременно. — Они не привыкли к такому… размаху.

— Вот именно. — Максим снова надел очки, вернулся к планшету. — И не нужно их напрягать. И маму мою напрягать. Для нее этот вечер важен.

Алиса взяла следующий бокал, но держала его в руках, не вытирая. Холодное стекло медленно согревалось от ладони.

— Но это же нечестно, Макс. Это мой праздник тоже, в каком-то смысле. Я хочу, чтобы мои родные были рядом.

Он вздохнул, раздраженно, так, как вздыхает на неудачный слайд в презентации.

— Алиса, хватит. Давай начистоту. — Он отложил планшет и повернулся к ней, сложив руки на столешнице. Его лицо было серьезным, деловым. — Твои родители не нравятся моей маме. Поэтому их не приглашаем на праздник. Точка.

Тишина.

Она упала в комнату внезапно, густая и звонкая, словно после хлопка. Алиса услышала, как где-то за окном проехала машина, как щелкнул холодильник, включив компрессор. Звуки были очень четкими, но отдаленными, будто доносились из-за толстого стекла. Она смотрела на мужа и не узнавала его черты. Они были чужими, вылепленными из воска.

— Что… что ты сказал? — ее собственный голос прозвучал глухо, из какой-то глубины.

— Ты прекрасно слышала. — Максим встал, прошелся к окну, повернулся спиной. — Не будем делать вид, что мы все тут одна большая семья. Мы — разные. У нас разные круги, разные интересы. Моя мама принимает тебя, она старается для тебя. Но твои корни… они ей чужды. И это нормально. Прими это как данность.

Каждое слово било по натянутой струне внутри. Точно, холодно, без злобы. В этом и был самый страшный удар — в этой будничной, безразличной констатации.

— Данность? — Алиса услышала, как в ее голосе появилась дрожь, но сдержать ее уже не могла. — Мои родители — это данность? Как погода за окном или пробки на дороге? Максим, это люди, которые меня вырастили! Которые тебе квартиру на время ремонта свою отдали, пока мы тут ремонт делали! Которые…

— Которые теперь будут сидеть у себя дома в полном порядке, — перебил он, обернувшись. В его глазах она увидела не злость, а нетерпение. Раздражение на непонимающую сотрудницу. — Им там комфортнее. И нам здесь — тоже. Все довольны.

— Я не довольна! — вырвалось у нее, громче, чем она планировала.

Максим поморщился.

— Ты эгоистка? — спросил он тихо. — Мама готовит этот вечер месяц. У нее давление скачет. Ты хочешь из-за своих каких-то обид все испортить? Из-за принципа?

Это было ловко. Удар сместился. Теперь уже она становилась виноватой — неблагодарной, эгоистичной, ранящей больную женщину своими капризами.

— Это не принцип, — прошептала она. — Это мои мама и папа.

— А это моя мама! — он ударил ладонью по столешнице. Фужеры звякнули. — И это мой дом! И наша общая жизнь, которую мы строим. Или ты хочешь строить ее, оглядываясь на старый панельный дом и советы отца, как экономить на коммуналке?

Его слова висели в воздухе, острые и тяжелые. Алиса почувствовала, как по щекам побежали горячие струйки. Она даже не заметила, когда начала плакать.

Увидев слезы, Максим сдался. Его лицо смягчилось. Он подошел, попытался обнять ее за плечи.

— Ладно, ладно… Не надо. — Его голос стал таким, каким он уговаривал клиента на уступки. — Я понимаю, тебе обидно. Но ты же умница. Ты же понимаешь, как все устроено. Это не я и не мама против твоих родителей. Это просто… правила игры. Чтобы всем было комфортно.

Он погладил ее по спине. Его рука была тяжелой.

— Слушай, я тебе предложение сделаю. После юбилея — берем и летим на неделю в Турцию. Только мы двое. Забудем обо всем. Хорошо?

Алиса смотрела сквозь него, на яркие огни города за окном. Они мигали, переливаясь, как драгоценные камни в черном бархате. Красиво. Бесконечно далеко. В ее ушах все еще звучали его слова. “Не нравятся моей маме”. “Данность”. “Правила игры”.

И вдруг, с болезненной ясностью, всплыла картина из прошлого. Не из ее детства, а всего пятилетней давности. Они с Максимом только познакомились, он приезжал за ней на своей иномарке в тот самый “старый панельный дом”. Отец вышел проводить, в старой куртке, пахнущей машинным маслом и зимой. Он молча пожал Максиму руку, кивнул, а потом, когда тот сел в машину, наклонился к Алисе и сунул ей в руку сверток.

— На, дочка, — прошептал он хрипло. — Там пирожки, мамины. И денег немного… Мало ли. Чтобы он не думал, что ты от него зависишь.

Те деньги они потом долго хранили, она не могла их потратить. А пирожки они ели в машине, смеясь, крошки падали на дорогой салон. Максим тогда сказал: “Мило. По-домашнему”.

Куда делся тот Максим? Или его никогда не было? Может, это был только образ, временный наряд, который он сбросил, когда понял, что она уже куплена? Куплена вниманием, заботой, этой квартирой с видом на огни, тихим обещанием жизни без нужды.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, отстранилась от его руки.

— Хорошо, — сказала она глухо. — Не зови их.

Максим улыбнулся, облегченно.

— Вот и умница. Пойдем, я покажу тебе, какое вино заказал.

Он взял планшет и вышел из кухни. Алиса осталась стоять посреди сияющего белизной и сталью пространства. Она подошла к огромному окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, в темноте, текли огни машин, жили тысячи людей. Где-то там, на другом конце города, в маленькой квартирке с облезлыми обоями, сидели за столом двое самых родных ей людей. И не знали, что их только что, одним росчерком пера на экране планшета, вычеркнули из жизни дочери как неудобный, некрасивый факт.

“Правила игры”. Чужие правила. Чужой стол. Чужая жизнь.

А где же я? — подумала Алиса с внезапной, леденящей ясностью. — И где в этой чужой жизни мое место?

Неделя тянулась, как густой, горький сироп. Каждый день Алиса просыпалась с ощущением каменной гири на груди. Максим вел себя так, будто того разговора не было вовсе. Он был по-деловому ласков, обсуждал меню, цветы, дресс-код. Его спокойствие было хуже крика. Оно обесценивало её боль, делало её глупой, надуманной.

Однажды утром, когда Максим уехал в офис, Алиса набрала номер свекрови. Ладонь потела, прилипая к корпусу телефона. Она не знала, чего хочет: то ли оправданий, то ли хоть капли понимания.

Трубку взяли почти сразу.

— Алло, дорогая! — Голос Светланы Петровны был бархатным, медовым, таким знакомым за пять лет. — Соскучилась по маме? Как дела, готовитесь к моему скромному праздничку?

— Здравствуйте, Светлана Петровна… Да, готовимся. — Алиса сглотнула комок в горле. — Я хотела… поговорить насчет моих родителей.

На другом конце провода на секунду воцарилась тишина. Не полная, а какая-то внимательная, настороженная.

— А что с ними, родненькая? — голос свекрови не потерял сладости, но в нем появилась стальная нить. — Здоровье что ли?

— Нет, здоровье в порядке. Просто… Максим сказал, что вы не очень хотите видеть их на юбилее.

— Ой, Алиночка, — вздохнула Светлана Петровна с такой легкой, искусной грустью, будто репетировала. — Как же ты неверно все поняла. И Максим, бестолковый, слова подобрать не может. Конечно же, я к твоим родителям отношусь с самой теплой симпатией. Такие честные, простые люди. Это же редкость сейчас.

Алиса молчала, стиснув зубы. Этот сладкий яд она уже научилась распознавать.

— Но ты же сама понимаешь, — продолжала свекрови, понизив голос до доверительного шепота, — будет круг очень ответственных людей. Начальство мужа, деловые партнеры. Им будет просто не о чем говорить с твоими мамой и папой. Представь, как неловко будут чувствовать себя твои родные! Я же о них забочусь. Не хочу, чтобы они сидели, как на иголках, чувствовали себя не в своей тарелке. Это же настоящая пытка для душевных людей.

Логика была железной и бездушной. Их унижали из заботы о них. Их исключали, чтобы не травмировать. Алиса чувствовала, как слова застревают у нее в горле, тяжелые и бессильные.

— Мы могли бы… найти им место за столом, — попыталась она, но голос звучал слабо.

— Место? Деточка, дело не в месте за столом! — Светлана Петровна засмеялась, коротко и сухо. — Дело в местах в жизни. Они — там. Мы — здесь. И это нормально. Ты поднялась выше, ты стала частью нашей семьи. Не тащи же за собой прошлое, как якорь. Это неправильно по отношению к Максиму. Он строит карьеру, ему нужна поддержка, а не лишние проблемы.

— Мои родители — не проблема, — сквозь зубы проговорила Алиса.

— В твоем сердце — нет, — тут же парировала свекровь. — А в реалиях нашего мира — увы. Прими это, дорогая. Взрослей. Мы все хотим для вас с Максимом только самого лучшего.

Разговор повис в воздухе. Алиса поняла, что выиграть здесь невозможно. Любой её аргумент разобьется о непробиваемую стену «заботы» и «здравого смысла». Она прошептала что-то вежливое и положила трубку. Руки дрожали.

Чтобы прийти в себя, она поехала в город, в маленькое кафе, где когда-то часто бывала с подругами. Теперь эти подруги куда-то растворились — то ли она сама отдалилась, то ли их отпугнула её новая, «блестящая» жизнь.

Заказав кофе, она уставилась в окно. И вдруг услышала знакомый смех.

— Боги, Алиса? Это ты?

Перед ней стояла Кира, сестра Максима. Высокая, с идеальной стрижкой, в безупречном пальто не по сезону. В её руке болтался ключ от дорогой машины.

— Привет, Кира, — слабо улыбнулась Алиса.

— Можно? — не дожидаясь ответа, Кира опустилась на стул напротив. Её внимательный, холодноватый взгляд скользнул по Алисе, будто оценивая внешний вид. — Какая встреча. Сбежала от братца?

— Просто вышла подышать.

— Знаю-знаю, — Кира заказала эспрессо, не глядя в меню. — Мама звонила. Рассказала про ваш трогательный разговор о деревенских родственниках.

Алиса вздрогнула. Так быстро.

— Я бы не назвала их…

— А я бы назвала, — перебила Кира, устроившись поудобнее. Её улыбка была беззубой, тонкой. — Алис, ну будь реалисткой. Давай без этих нежностей. Твой папа в галстуке — это же как медведь в цирке. Смешно и грустно одновременно. Он будет пытаться пить коньяк из правильных бокалов, путать фужеры, говорить о том, о чем в приличном обществе не говорят.

— Он не медведь, — тихо, но чётко сказала Алиса. В груди закипала ярость.

— В своей среде — нет, — пожала плечами Кира. — А в нашей — да. И мама твоя… милая женщина, конечно. Но её пироги с капустой на фоне устриц и трюфелей — это, прости, анекдот. Ты хочешь, чтобы над твоими родителями смеялись за спиной? Чтобы наш уважаемый начальник отца смотрел на них как на диковинку из красной книги?

— Почему вы все говорите, будто делаете это для них? Для меня? — голос Алисы сорвался. — Вы делаете это для себя! Чтобы ваш идеальный мирок не испачкали чьей-то простотой!

Кира не смутилась. Она лишь прихлебнула свой кофе.

— Ну наконец-то ты начала говорить начистоту. Хорошо. Да, мы делаем для себя. Для нашей семьи. Максим — перспективный человек. Он карабкается наверх. А наверх тащат не якоря, Алиса. Тащат лестницы, связи, правильные знакомства. Твои родители — это балласт. Милый, добрый, но балласт. Мама просто делает грязную работу за тебя, чтобы ты не выглядела стервой в твоих же глазах. Она тебе дает алиби: «Это не я, это свекровь такая недобрая». Пользуйся.

Эспрессо принесли. Кира добавила в крошечную чашку воды, не спеша помешивая.

— Люби их на расстоянии, — сказала она уже без ехидцы, деловито. — Помогай им деньгами, если хочешь. Но не тащи в нашу гостиную. Это неправильно. Не по правилам.

Правила. Игра. Эти слова преследовали ее. Алиса встала, столкнув стул.

— Спасибо за откровенность, — ее голос дрожал, но теперь от холодной решимости. — Теперь я все поняла.

— Надеюсь, — кивнула Кира, уже глядя в телефон. — И не вздумай устраивать сцен. Испортишь всё Максиму. И себе заодно.

Алиса вышла на улицу. Весенний ветер бил в лицо, но не освежал. Он нес пыль и запах выхлопов. Она шла, не разбирая дороги, и перед глазами стояло лицо Киры — спокойное, циничное, уверенное в своем праве раскладывать жизни по полочкам.

Она села в такси и, не думая, выпалила адрес. Не тот, где сияли хромированные поверхности и пахло дорогим паркетом. А тот, где пахло пирогами, воском для пола и старыми книгами.

Дверь открыла мама. В выцветшем домашнем платье, в фартуке. На лице — мгновенная тревога.

— Доченька? Что случилось? Ты одна?

— Всё нормально, мам, — Алиса шагнула в объятия, и всё внутри оборвалось. Она заплакала. Тихо, беззвучно, большими, тяжелыми слезами, которых не было в той стерильной кухне.

Мама ничего не спрашивала. Просто повела её на кухню, усадила за стол, поставила перед ней чашку с ромашковым чаем — от нервов. Села напротив, взяла её руки в свои — шершавые, узловатые от работы, бесконечно родные.

Через какое-то время пришел отец. Увидел их, замедлил шаг. Снял рабочую куртку, аккуратно повесил на спинку стула.

— Что-то стряслось? — спросил он просто, садясь рядом.

И тогда Алиса, захлебываясь, стала рассказывать. Про праздник. Про слова Максима. Про разговор со свекровью. Про Киру. Она не сдерживалась, вываливала всю горечь, унижение, ярость.

Родители молчали. Мама все крепче сжимала ее руки. Отец смотрел в стол, его грубоватое лицо было неподвижным, каменным.

Когда она закончила, воцарилась тишина. Слышно было, как тикают старые часы-ходики в коридоре.

Отец первым нарушил молчание. Он глубоко вздохнул, протер ладонью лицо.

— Ну что ж, — сказал он хрипло. — Понятно дело.

— Какое же тут «понятно»? — вырвалось у Алисы. — Это же несправедливо!

— Жизнь она, дочка, редко справедливая бывает, — тихо отозвалась мама. Глаза ее блестели, но слезы не текли. — Мы же всегда знали, в какую семью ты попала. Люди они… другие. С амбициями.

— Но вы же ничем не хуже! — Алиса чувствовала, как её предательство жжет её изнутри, как кислота. — Вы лучше! Вы честнее, добрее…

— Доброта и честность тут ни при чем, — перебил отец. Его голос был твердым, бескомпромиссным. — Там — свои законы. Мы в их мир не вписываемся. Как тот квадратный штепсель в круглую розетку. Не сунешься. Только искру дашь, и всё сгорит.

Он посмотрел на Алису прямым, ясным взглядом.

— Ты не мучайся. Не ходи на этот праздник. Скажи, что заболела.

— Не могу я! — простонала Алиса. — Это же будет скандал…

— А то, что есть сейчас — не скандал? — спросила мама. — У тебя внутри всё перевернулось. Это и есть самый тихий, самый страшный скандал.

— Мы не в обиде, — сказал отец. И в его словах не было лжи. Была только горькая, взрослая правда. — Мы проживем. Ты главное — свою жизнь береги. Не порть отношения из-за нас. Мы тебе голову морочить не будем.

Их самоотречение ударило сильнее, чем любое обвинение. Они отказывались от своего права быть рядом с дочерью, чтобы не усложнять ей жизнь. Они сами уходили в тень. Добровольно. Ради нее.

Алиса смотрела на их лица — на морщины, на усталость, на ту тихую, немую боль, которую они так старательно прятали. И вдруг с ужасной ясностью поняла: они это знали. Все эти пять лет. Чувствовали холод, снисходительность, дистанцию. И молчали. Всегда спрашивали «Как ты?», а никогда — «Как там твоя новая семья к тебе относится?». Они берегли её иллюзии, потому что думали, что она счастлива.

— Простите меня, — выдохнула она. — Я так вам должна… Я всем вам должна…

— Ничего ты не должна, — строго сказала мама. — Ты наша дочь. И всё.

Алиса провела у них весь вечер. Они пили чай, разговаривали о пустяках, отец рассказал забавный случай с работы. Было тепло, уютно, по-настоящему. И от этого было еще больней.

Когда она уезжала, отец, как всегда, вышел проводить. Стоял на крыльце, помахивая рукой, пока машина не скрылась за поворотом. В зеркале заднего вида его фигура казалась такой маленькой и одинокой.

В своей дорогой, тихой квартире Максим спал. На тумбочке лежал печатный вариант меню с золотым тиснением. Алиса прошла мимо спальни, села в гостиной на пол, обняв колени.

Внутри нее что-то переломилось. Боль и страх стали чем-то другим. Твердым и острым. Она смотрела в темноту на очертания чужой, идеальной мебели.

«Хорошо, — подумала она без тени сомнения. — Я пойду на ваш праздник. Я посмотрю на ваши устрицы и правильные бокалы. И я вам всё скажу. Не для скандала. Для честности. Которой в этом доме не было никогда».

Она дала себе это обещание. И от него стало спокойно. Как перед боем.

Вечер юбилея наступил, как заранее отрепетированный спектакль. В огромной гостиной свекрови пахло лилиями и дорогой едой. Гости переливались шелком, лаковыми туфлями, звенели тихими фразами на правильном русском языке, из которого были тщательно вычищены все просторечия. Алиса стояла у высокого окна, одетая в платье, которое Светлана Петровна выбрала лично — строгое, нефритового цвета, дорогое и немного безликое. Оно висело на ней, как чужая кожа.

Она наблюдала за Максимом. Он был в своей стихии: легко скользил между гостями, смеялся в нужных местах, кивал с умным видом. Его взгляд, поймав её, на мгновение остановился, стал вопрошающим. Он как будто проверял, не сорвется ли она. Алиса отвела глаза. Внутри не было паники. Была ледяная, сосредоточенная тишина.

— Алиночка, солнышко! Иди сюда! — позвала её Светлана Петровна. Она сидела в центре дивана, как королева на троне, в бархатном платье цвета бургундского вина. Рядом с ней — важный мужчина с седыми висками, начальник её мужа.

Алиса подошла.

— Знакомься, это Виктор Сергеевич, — свекровь взяла её за руку, притянула к себе, демонстрируя близость. — Виктор Сергеевич, это наша Алиса, жена Максима. Наше сокровище. Мы её из такой простой, милой семьи взяли, буквально облагородили!

Виктор Сергеевич кивнул, снисходительно улыбнулся.

— Очень приятно. Максим о вас лестно отзывается.

— Спасибо, — сухо сказала Алиса.

— А ваши родители, Алиночка, как здоровье? — не отпуская её руку, сладко продолжала Светлана Петровна. Её глаза блестели, как у хищной птицы. — У папы-то, наверное, с сердцем проблемы от тяжелой работы? На заводе, кажется? Такая вредная атмосфера.

Вопрос, замаскированный под заботу, повис в воздухе. Гости вполуха слушали. Максим замер у камина, бокал в руке.

Алиса медленно высвободила свою руку. Она почувствовала, как все внутри натягивается, как тетива перед выстрелом. Не было страха. Было только странное, почти постороннее любопытство: как далеко они зайдут?

— С сердцем у папы всё в порядке, Светлана Петровна, — сказала она четко, чуть громче, чем нужно. — Работа действительно тяжелая. Но честная.

Свекровь слегка нахмурилась, уловив не тот тон.

— Ну, конечно, честная… Мы все очень уважаем простой труд, — поспешила она, но было уже поздно.

Алиса повернулась к Максиму. Он смотрел на нее, и в его глазах читалась ясная, паническая мольба: «Не сейчас. Не здесь».

Она проигнорировала его. Она обвела взглядом гостей: самодовольные лица, маски учтивости. Кира в углу скептически приподняла бровь.

— У меня есть тост, — сказала Алиса. Её голос прозвучал непривычно звонко в натянутой тишине гостиной.

— Дорогая, тосты будут позже, — попыталась вступить свекровь, но Алиса уже взяла со стола свой бокал. Она не пила из него весь вечер.

— Нет. Сейчас. Потому что позже я уже не смогу этого сказать. — Она сделала паузу, давая словам упасть в полную, ошеломленную тишину. — Я хочу выпить за семью. За ту самую семью, которую мы все так любим вспоминать в красивых речах.

Максим сделал шаг вперед.

— Алиса, что ты…

— Помолчи, Максим. — Она посмотрела на него прямо, впервые за долгое время не стараясь смягчить взгляд. — Ты мне уже всё сказал. На прошлой неделе. Ты сказал, что мои родители не нравятся твоей маме. Поэтому их здесь нет.

Гул пробежал по залу. Кто-то смущенно откашлялся. Виктор Сергеевич отставил бокал.

— Что за глупости? — прошипела Светлана Петровна, но её сладкий голос дал трещину, обнажив сталь.

— Это не глупости. Это правда. — Алиса повернулась к гостям. — Моего отца, рабочего, мастера с золотыми руками, и мою мать, учительницу, здесь не захотели видеть. Потому что они не вписываются в правильную картину. Потому что они — «не того круга». Потому что они, цитирую, «могут сказать что-то не то за столом».

Максим побледнел.

— Ты всё перекручиваешь! Прекрати позорить меня!

— Позорить тебя? — Алиса рассмеялась коротко, сухо. — Я? Я последние пять лет только тем и занималась, что старалась тебя не опозорить. Переодевалась, когда твои друзья говорили, что мой стиль «провинциален». Отказывалась от встреч с подругами, потому что они «недостаточно серьезные». Отдалялась от своих родителей, потому что их простота резала твой идеальный слух. Я старалась. Я втискивалась в эту тесную, душную коробку под названием «жена перспективного человека». А сегодня я поняла — я в неё не влезаю. И не хочу.

Светлана Петровна встала. Её лицо исказила холодная ярость.

— Хватит! Как ты смеешь! В моем доме! Я тебе всё дала! Выдернула из той грязи, дала образование, связи, наряды! Я купила тебя для своего сына, а ты неблагодарная тварь!

Слово «купила» повисло в воздухе, гулкое и неприкрытое. Даже некоторые гости смущенно переглянулись.

— Вот и цена прозвучала, — тихо сказала Алиса. Она сняла с шеи тонкую золотую цепочку с бриллиантовой подвеской — подарок свекрови на прошлый Новый год. — Это — за моё «облагораживание»? — Она положила подвеску в свой полный бокал. Золото глухо стукнуло о хрусталь. — Мне не нужна ваша цена. И не нужна ваша благодарность, которая выглядит как ярлык на товаре.

Она повернулась к Максиму. Он стоял, опустив руки, и в его растерянном лице не было ничего от того уверенного мужчины, что управлял её жизнью. Была лишь злость затравленного животного, попавшего в ловушку.

— Ты знал, — сказала она ему без эмоций. — Ты всегда знал, что они меня унижают. И ты молчал. Потому что для тебя важнее были их правила, их мир, их одобрение. Мои родители отдали тебе свою квартиру, когда мы ремонтировали эту твою. Они продали гараж, чтобы помочь мне, когда я только переехала к тебе. Они тебе доверяли. А ты назвал их «данностью». Неудобной.

— Алиса, ради бога, всё можно обсудить, — попытался он, но голос его был пустым, механическим. — Не рушь всё из-за глупой обиды.

— Это не обида, Максим. Это прозрение. Я была для тебя частью интерьера. Красивой, подходящей. А мои корни — это пыль под ковром, которую нужно тщательно выметать, чтобы никто не увидел. Больше не буду.

Она поставила бокал на рояль. Звук был чистым, финальным.

— Я ухожу.

— И пожалуйста! — крикнула Светлана Петровна, трясясь от гнева. — Уезжай к своим нищим родителям! Посмотрим, как ты будешь жить без всего этого! Ты к ним привыкла уже! Ты сгниешь в их хрущевке!

Алиса уже шла к выходу. У двери её догнала Кира.

— Поздравляю, — ядовито прошептала она. — Ты только что похоронила мужа карьеру. Надеюсь, тебе было приятно пощеголять принципами.

— Приятнее, чем пощеголять твоей бессердечностью, — отрезала Алиса и вышла в подъезд.

Холодный воздух ударил в лицо. Она шла, не чувствуя ног, по элитной, пустынной улице. Куда? В ту самую хрущевку. Домой.

Она уже доставала телефон, чтобы вызвать такси, когда услышала знакомый хриплый звук мотора. Из-за поворота, неуклюже и как-то по-боевому, вырулила стареньвая девятка цвета выгоревшей сирены. Она остановилась рядом. Переднее стекло опустилось.

За рулем сидел отец. На пассажирском сиденье — мама, её лицо было бледным, но спокойным.

— Садись, дочка, — просто сказал отец. — Поехали домой.

Алиса не спросила, как они узнали. Не спросила, зачем приехали. Она открыла заднюю дверцу и села на знакомое, продавленное сиденье, пахнущее кожзамом, машинным маслом и домашним уютом.

Мама повернулась к ней, протянула термос.

— Пей, замерзла наверное. Чаек с мятой.

Алиса взяла термос, обожгла ладони. Она смотрела в окно. Престижный район с его охраняемыми воротами и высокими заборами медленно проплывал мимо, уменьшался в темноте. Впереди были только огни города и темная лента дороги.

Машина мягко тронулась с места. Отец не стал разворачиваться. Он поехал вперед, прочь от этого места. Никто не оглядывался.

Первые дни у родителей прошли как в густом тумане. Алиса спала на раскладушке в своей бывшей комнате, где на стенах ещё оставались следы от плакатов. Просыпалась от тихих разговоров за стеной — родители боялись её потревожить. Мир сузился до размеров маленькой квартиры, но странным образом в этом мире стало легче дышать.

Телефон молчал первые сутки. Потом началось.

Сначала пришли сообщения от Максима. Короткие, деловые:

—Ты где? Надо поговорить.

—Ты полностью вышла из себя. Испортила всё.

—Позвони. Надо решать вопросы.

Она не отвечала. Вопросы. Какие вопросы? О разделе вещей? О её «неадекватном поведении», которое надо как-то объяснить общим знакомым?

На третий день он позвонил. Алиса вышла на балкон, кутаясь в старый мамин халат. Внизу дети гоняли мяч, и этот простой звук казался невероятно далёким от той жизни.

— Ну, довольна? — его голос в трубке был холодным, без эмоций. — Ты добилась своего. Скандал, сплетни, мама в слезах. Начальник отца теперь смотрит на меня как на человека, который не может справиться с женой.

— Я не хотела устраивать скандал, Максим, — тихо сказала Алиса. — Я просто сказала правду. Которая в вашем доме была запрещена.

— Правду? — он фыркнул. — Ты устроила театр! Бросила подарок в бокал! Это же детский сад!

— Это был символ, — сказала она. — Который ты не понял. И не поймёшь. Тебе важнее, как на тебя смотрит начальник твоего отца, а не то, что твоя жена пять лет чувствовала себя прислугой, которой стыдно за свою семью.

Он помолчал. Слышно было его тяжёлое дыхание.

— Ладно. Допустим, я был неправ. Сгоряча. — Он произнёс это, как заученную фразу. — Возвращайся. Мы забудем этот инцидент. Просто вернись, и мы начнём всё с чистого листа.

С чистого листа. Стереть всё. Как будто не было этих слов, этого унижения её родителей, этой ледяной снисходительности. Как будто можно забыть, как он смотрел на неё в тот вечер — не как на любимую женщину, а как на вышедшую из-под контроля сотрудницу, портящую ему проект.

— Нет, Максим, — сказала она ровно. — Не вернусь. Мы не начнём с чистого листа. Потому что ты останешься тем же. Твоя мама — той же. А я… я больше не смогу играть по вашим правилам. Мне они противны.

— Ты понимаешь, на что ты себя обрекаешь? — в его голосе прорвалась злоба. — На жизнь в этой… клетушке? На считанные копейки? Ты же привыкла к другому!

— Привыкла, — согласилась Алиса. — И это самое страшное, что со мной произошло. Я привыкла молчать. Привыкла прятать своих родных. Привыкла покупать своё удобство ценой их достоинства. Больше не буду.

Она положила трубку. Потом удалила его номер. Потом — номер Светланы Петровны. Киры. Это было странно просто. Будто снимала тяжёлый, неудобный головной убор, который долго носила.

На столе в её комнате лежал ноутбук. Она открыла его. В глубине папки с названием «Работа» хранилось письмо. Её коллега и подруга Лена, уехавшая полгода назад в Питер работать в крупный издательский дом, как-то в шутку сказала: «Если вдруг надумаешь сорваться с насиженного места — у нас тут один отдел голову ищет. Человека с твоим чутьём на тексты и умением договариваться с авторами. Деньги, конечно, не московские, но жить можно».

Алиса тогда отшутилась. У неё же была другая жизнь. Стабильная, обеспеченная, одобренная свекровью работа в солидной фирме, где она занималась никому не нужными отчётами, но зато это звучало солидно.

Она открыла новое письмо. Написала Лене. Коротко. Без подробностей. «Привет. Твоё предложение ещё в силе? Если да, готова рассмотреть очень серьёзно. Нужны перемены».

Ответ пришёл через два часа. «Алис?! Ты серьёзно? Конечно в силе! Шли резюме, я передам шефу лично. Он как раз в панике, проект горит».

Алиса села составлять резюме. Она описывала свой реальный опыт, а не тот, что был в её красивой визитке. Не «координатор проектов в престижной фирме», а «организовала перевод и вёрстку пятнадцати книг, вела переговоры с десятью сложными авторами, наладила процесс с нуля». Это были её победы, маленькие, но настоящие, которые она сама же и приуменьшала, потому что в семье Максима «издательское дело» считалось несерьёзным, почти хобби.

Через три дня был звонок из Питера. Мужской, энергичный голос. Говорили сорок минут. Шеф задавал острые, сложные вопросы о рабочих ситуациях. Алиса отвечала, и с каждым словом в неё возвращалось чувство — она может. Она что-то стоит. Сама по себе.

— Вы нам подходите, — в конце сказал он. — Оформляем удалённо на испытательный срок, через месяц, если всё ок, переезжаете. Жильё поможем найти временное. Зарплата, как у Лены.

Она согласилась, не раздумывая.

Вечером она рассказала родителям за чаем. Мама вздохнула, посмотрела с тревогой.

—Петербург… Далеко, дочка. Сыро, холодно. Чужие люди.

—Не чужие, — улыбнулась Алиса. — Коллеги. Которые ценят мою работу, а не моё умение молчать.

Отец молча кивнул.Потом спросил:

—Денег на первое время хватит? Мы можем…

—Хватит, пап. Спасибо. — Она положила руку на его шершавую ладонь. — Я должна сана.

Он покачал головой.

—Никому ты ничего не должна. Езжай. Настоящее дело — это важно.

Прошла ещё неделя. Алиса забрала из той квартиры немного вещей — в основном книги, ноутбук, несколько по-настоящему любимых платьев, купленных ещё до замужества. Всё остальное — подарки, дорогие безделушки, украшения — осталось там. Этому месту нужен был другой интерьер. Неживой.

Билет на ночной поезд лежал на столе. Сумка собрана. В квартире пахло мамиными пирогами — она пекла в дорогу.

Алиса стояла в своей комнате, смотрела на закат за панельными домами. Телефон вибрировал. Неизвестный номер. Но она почему-то знала, кто это.

— Да.

—Это Максим. — Голос был глухим. — Я с другого телефона. Ты действительно уезжаешь?

—Да.

Он долго молчал.

—Значит, всё это… было просто так? Пять лет.

—Нет, Максим, не просто так, — сказала она устало. — Это был урок. Дорогой и болезненный. Для меня — о том, что нельзя продавать свою душу, даже за очень красивую обёртку. Для тебя… Надеюсь, ты тоже чему-то научишься.

—Я предлагал всё исправить! — в его голосе снова вспыхнуло раздражение.

—Ты предлагал забыть. Это не исправление. Это самообман. Прощай, Максим.

Она положила трубку и выключила телефон. Вынула сим-карту и аккуратно сломала её пополам. Старый номер, по которому она была доступна всем им, умер.

На вокзале было шумно и пусто одновременно. Отец нёс её сумку, мама поправляла на ней воротник пальто, будто она снова была девочкой, едущей в пионерлагерь.

—Звони, как приедешь. В любое время, — говорила мама, гладя её по щеке.

—Пробивайся, — сказал отец, и в его скупых словах была целая вселенная поддержки. — Если что — мы тут.

Она обняла их крепко, вдохнула знакомый, родной запах. Потом взяла билет и пошла к вагону.

Поезд был современным, с стеклянными дверями. Она нашла своё купе, поставила сумку. Сели. Через окно она видела, как родители стоят на перроне, не уходят, хотя было уже поздно. Мама прислонилась к отцовскому плечу.

Поезд тронулся плавно, почти беззвучно. Огни перрона поплыли мимо, замелькали, слились в золотую нить. Родители помахали рукой и растворились в темноте.

Алиса прижалась лбом к прохладному стеклу. За ним неслась ночь, чёрная, густая, полная незнакомых огней и неизвестных дорог. В груди не было паники. Была странная, широкая пустота, в которой было место всему: и грусти по тому, что казалось любовью, и горькому стыду за годы молчания, и тихой, новой дрожи — ожиданию.

Она не знала, что ждёт её в новом городе. Сложную работу, съёмную комнату, одиночество первых месяцев. Знакомство с чужими улицами и новыми лицами. Но впервые за долгое время она везла с собой самое важное: себя. Неудобную, порой резкую, не вписывающуюся в правила, но настоящую.

Поезд набирал скорость, унося её прочь от прошлого. Алиса закрыла глаза. Она дышала ровно и глубоко. Она ехала домой. Пусть даже не зная, где этот дом будет завтра. Но теперь он точно будет там, где можно не прятать своё лицо и говорить правду. Где можно быть просто дочерью Ольги и Игоря. Просто Алисой. Этого было достаточно для начала.