Снег валил с самого утра, тяжёлые, мокрые хлопья, которые не таяли, а налипали на асфальт, превращая трассу в скользкую ленту опасности. Оля смотрела в боковое окно их чёрного внедорожника, не видя ни падающего снега, ни мелькающих огней. Всё её внимание было поглощено ледяным комом в груди и тихим, монотонным голосом адвоката в трубке, зажатой в потной ладони.

«Общая совместная собственность, приобретённая в браке, делится пополам, Ольга Михайловна. Да. Но квартира, купленная вашим супругом до регистрации брака, даже если вы в ней прописаны и прожили там семь лет, разделу не подлежит. Она останется за ним».

Она медленно опустила телефон на колени. Семь лет. Семь лет она превращала эту бетонную коробку на окраине в дом: выбирала обои, шторы, часами выискивала на маркетплейсах идеальный торшер для угла у дивана. Семь лет она стирала, готовила, мирилась с его вечными друзьями, шумящими до трёх ночи, с его тяжёлым, ревнивым характером. И всё это – в чужой крепости. В его крепости. Теперь, когда карточный домик её брака рухнул после той ночи, когда он не пришёл домой, а наутро она нашла в его куртке чужую помаду и смс с сердечком, оказалось, что на улицу выйдет только она. Со своим скромным учительским окладом и чемоданом одежды.

«Ну? Что твой кровопийца-адвокат наговорил?» – рывком перестроившись, спросил за рулём Сергей. Его крупное, когда-то казавшееся таким мужественным лицо, сейчас было искажено привычной усмешкой. Он знал. Знал ответ. И, кажется, уже предвкушал.

Оля повернула к нему голову. Глаза её были сухими и очень большими на бледном лице.

«Квартира твоя. Ты её купил до свадьбы. Мне не достанется ничего».

Он не ответил, только сильнее сжал пальцы на руле. Мускулы на скуле заиграли.

«Я так и думал. А ты чего ждала, Оль? Что я, дурак, на тебя пол квартиры записывать? Ты думала, я не предусмотрю?» – его голос был густым, довольным.

В груди у Оли что-то оборвалось. Не боль от измены, не обида – это было позади. Это было другое. Холодное, ясное понимание. Он не просто не любил её. Он её ненавидел. Все эти годы он видел в ней не жену, а временную жилицу, приживалку, которую в любой момент можно выставить за дверь. И он предусмотрел. Рассчитал. Как бухгалтер.

«Ты всё рассчитал», – тихо сказала она, не узнавая собственного голоса.

«Жизнь нужно просчитывать, детка. Не будь дурой. Всё равно скоро все бабы как ты начнут на алименты подавать, как закон примут. А я тебя, можно сказать, от этого спас. Жила бесплатно, и на том спасибо».

Её не контролируемая дрожь, которую она пыталась скрыть, сменилась странным, абсолютным спокойствием. Лёд внутри вырос, заполнил всё.

«Отвези меня домой, Сергей. Я соберу вещи и уйду сегодня же».

«Домой?» – он фыркнул. – «Это мой дом. А тебе я уже новое место присмотрел. Вон, видишь?»

Он резко свернул на обочину. Они были на выезде из города, где фонари уже стояли редко, а по трассе с рёвом проносились дальнобойщики. Снег забивал стекло. Кругом – темнота, поля и ледяной ветер.

«Вылезай. Освежись. Подумаешь над своим будущим».

«Ты с ума сошёл? Здесь же минус двадцать! Я в тапочках!» – Оля инстинктивно вжалась в кресло.

«Я сказал – вылезай!» – его рык оглушил её. Он разъединил центральный замок. Рывком потянул на себя её руку. Запах его дорогого парфюма, смешанный с перегаром с вчерашней гулянки, ударил в нос.

Она попыталась уцепиться, оттолкнуть его, но он был огромен и зол. Его кулак, тяжёлый, с массивным перстнем, прилетел ей в висок. В глазах вспыхнули белые звёзды, боль разлилась горячей волной. Ещё удар. В плечо. Её вытащили из машины как мешок. Она упала в ледяную корку на обочине, ударившись коленом о бетонный отбойник. Дверь с грохотом захлопнулась. Чёрный внедорожник дёрнулся с места, швырнув ей в лицо комья грязного снега из-под колёс, и растворился в белой мгле.

Первые секунды она лежала, не в силах пошевелиться. Тело горело от боли, а щека и висок онемели. Снег падал на её лицо, таял и смешивался со слезами, которые, наконец, хлынули. Она поднялась, пошатываясь. На ногах – тонкие домашние тапочки на войлочной подошве, которые она надела, выбегая из дома после звонка адвоката. На плечах – лёгкая куртка, не для двадцатиградусного мороза.

Она достала телефон. Разряжен. Зарядка осталась в «его» квартире. В «его» розетке. Кругом – ни души. Только рёв машин, пролетающих мимо на бешеной скорости. Никто не остановится. Никто не увидит в темноте маленькую фигурку, мечущуюся на обочине.

Страх был таким густым, что его можно было жевать. Она поняла: он хочет, чтобы она замёрзла. Чтобы «освежилась». Чтобы поняла своё место. А может, и хуже… Нет, он не планировал убийство. Он просто выбросил её, как надоевшую игрушку. А что с ней будет – его не волновало.

Нужно было двигаться. Идти. Куда-нибудь. Оля повернулась против ветра и заковыляла в сторону, откуда приехали, обратно к городу. Каждый шаг отдавался болью в разбитом колене. Холод пробирался сквозь тонкую ткань, цеплялся за кожу стальными когтями. Через пять минут она перестала чувствовать пальцы на ногах. Через десять – лицо. Дыхание стало коротким, рваным, пар вырывался клочьями и замерзал на ресницах.

В голове, вопреки всему, чётко и ясно стучала одна мысль: «Он поехал развлекаться. С друзьями. Обмывать свою победу».

Сергей действительно поехал развлекаться. Он зарулил в премиальный банно-развлекательный комплекс на окраине, где его уже ждали Витек и Саня, его друзья со времён колледжа, такие же накачанные, самоуверенные и довольные жизнью.

«Чё такой весёлый? Квартира отбита?» – хлопнул его по плечу Витек, протягивая стопку.

«Как миленькая вылезла из моей жилплощади. На морозец прокатилась, освежиться», – цинично усмехнулся Сергей, опрокидывая водку. Жгучее тепло разлилось по желудку, добавляя уверенности. Он рассказал всё. Про адвоката, про её лицо, про трассу. Рассказал со смехом, с похабными подробностями.

Друзья одобрительно заржали. «Молодец, Серега! Баба должна знать своё место! А то расплодились тут феминистки, всё на алименты да на половину квартиры зарятся». Они парились в дубовой сауне, пили коньяк из хрусталя, заказывали стейки и смеялись над тупыми анекдотами. Сергей был на вершине мира. Он всё просчитал. Он победил. Жизнь – удалась.

Только глубоко внутри, под слоями алкоголя и самодовольства, шевелилось что-то неприятное, липкое. Вспышка её глаз перед самым ударом. Не страх, нет. Что-то другое. Пустота. Как будто она уже ушла, ещё до того, как он её вышвырнул. Он отогнал эту мысль, налил ещё. Вечер был его.

Они закончили ближе к трём ночи. Сергей, пьяный и довольный, на такси добрался до своего дома. Своего. Теперь уже навсегда своего. Он с трудом попал ключом в замочную скважину, распахнул дверь и включил свет в прихожей.

И дар речи почти оставил его.

В квартире был идеальный порядок. Но это был порядок кладбища. Или музея. Всё, что было связано с Олей, исчезло. Фотографии, подушки, которые она вышивала, её книги, её дурацкие фиалки на подоконнике – всего не было. Но это было не самое страшное.

Она убрала своё. Только своё. И с хирургической точностью удалила всё, что было куплено ею, принесено ею или выбрано ею для их общего быта.

В гостиной исчезли шторы – окна зияли чёрными провалами. Сняла она их – те самые, которые искала полгода, «цвета увядшей розы». Со стен пропали все картины и постеры, которые они вместе вешали, остались только следы от гвоздей и яркие прямоугольники нетронутой пыли. На кухне с полок были сметены все банки со специями, её набор ножей, её любимая керамическая посуда. Даже держатель для бумажных полотенец был откручен и убран. Остался голый шуруп, торчащий из плитки.

Он, шатаясь, прошёлся по квартире. В спальне не было её половины. Голая тумбочка, пустая половина шкафа. Но она взяла и половину его подушек – те, что были куплены по её выбору. В ванной – пусто. Нет её шампуней, её резинки для волос на кране, её халата на крючке. Даже коврик для ног она забрала.

Он сел на холодный пол посреди гостиной, уставившись в пустую стену. В доме было тихо, абсолютно пусто. Не физически – мебель-то его осталась. Но душа этого пространства, его тепло, его уют – всё было выскоблено до основания. Она обнулила семь лет его жизни. Превратила его крепость в бетонную коробку с пустыми окнами.

Он вспомнил её последний взгляд. Не боль, не мольбу. Холодный расчёт. Такой же, как у него. Она не собиралась мёрзнуть на трассе. Она дала ему то, чего он хотел – спектакль беспомощности. А сама, пока он глушил коньяк с друзьями, вернулась. Наверное, на том же такси, что привезло его. Имела наглость вернуться в его дом! И методично, чётко, без единой слезинки вычистила своё присутствие.

Он почувствовал приступ ярости. Вскочил, застучал кулаком по стене. «Сука!» – заорал он в тишину. Но тишина проглотила его крик. Он бросился к телефону, чтобы названивать ей, угрожать, но понял – её номер уже заблокирован, а новый он не знает. Да и что он скажет? «Верни мои шторы?»

Он подошёл к окну. Там, внизу, лежал город. Где-то там она теперь. Может, у подруги. Может, уже снимает комнату. На свои учительские. И в её новом жилище, наверняка, уютно. Там есть её дурацкие шторы и фиалки. А здесь… Здесь был мороз. Не тот, что на трассе. Другой. Внутренний. Проникающий в кости.

Он был расчётлив. Он всё предусмотрел. Но он не предусмотрел, что её уход будет не бегством, а капитуляцией победителя, забирающего с собой все свои трофеи и оставляющего противнику лишь выжженную землю. Он получил свою квартиру. Весь, до последнего квадратного сантиметра. И теперь этот метр за метром давил на него ледяной тяжестью абсолютной пустоты.

Сергей постоял у окна, глядя в чёрные глазницы своих окон, отражённые в тёмном стекле. Потом медленно повернулся и пошёл на кухню, чтобы налить себе ещё выпить. Но даже стаканов не осталось – только его один, старый, с надписью «Лучшему папе», который он когда-то стащил с работы. Он пил коньяк из горла, сидя на голом полу в холодной, тихой квартире, которая теперь навсегда была только его.

А за окном, медленно и неумолимо, продолжал падать снег.