Настя застыла перед дверью собственной квартиры, и холодок пробежал по спине. Дверь была не заперта, что совсем не ожидала от мужа.

Она медленно открыла дверь и шагнула в прихожую. У зеркала стояли красные лакированные туфли на высоком каблуке, размера тридцать пятого.

На вешалке висела кожаная сумка с золотой застёжкой.

***

Всего три недели назад жизнь казалась совершенно иной. Настя тщательно готовила поездку в Санкт-Петербург со своими дочерьми, восьмилетней Машей и шестилетней Соней.

Девочки мечтали увидеть Эрмитаж и фонтаны Петергофа, и Настя несколько месяцев откладывала деньги на это путешествие. Мужа в отпуск не отпустили.

Андрей извинялся, обещал всё компенсировать позже горнолыжным курортом.

Накануне отъезда Настя встретилась с Леной в кофейне неподалёку от дома. Они дружили со студенческих времён, и Лена, воспитывавшая троих сыновей, всегда делилась практичными советами по организации семейных путешествий.

— Выбери гостиницу в центре вместо съёмной квартиры. С детьми так намного удобнее, потому что завтраки включены в стоимость, уборка ежедневная, и до главных достопримечательностей можно дойти пешком.

Настя занесла название гостиницы в заметки телефона.

— У меня к тебе просьба. Андрей непременно загубит мои цветы, потому что забудет их поливать.

Можешь заходить раз в несколько дней?

— Само собой, Насть!

Утром в день отъезда Андрей вызвал такси и сам вынес чемоданы к машине. Он расцеловал дочерей, крепко обнял Настю и пообещал звонить ежедневно.

Она не сомневалась в его искренности, потому что за десять лет у неё не возникало поводов для недоверия.

В Петербурге была солнечная погода и лёгкий ветерок с Невы. Гостиница располагалась на набережной канала Грибоедова, и из окон номера открывался вид на ажурные мостики и разноцветные фасады домов.

Маша и Соня пришли в восторг от Кунсткамеры, провели целый день в аквапарке и упросили маму сводить их на прогулочный катер по рекам и каналам. Андрей действительно звонил каждый вечер, расспрашивал о впечатлениях и жаловался на московскую духоту.

На седьмой день отпуска раздался звонок Лены.

— Я заходила к вам домой и полила растения.

— Спасибо тебе большое!

— Постой, дело не только в цветах. Мне попалось кое-что странное.

Настя вышла на крошечный гостиничный балкон, оставив девочек перед телевизором.

— Что именно?

— В вашей квартире обосновалась какая-то баба. Андрея не оказалось дома, из ванной доносился плеск воды.

Я увидела в прихожей женские туфли, а в спальне на кресле лежала одежда, косметичка и флакон духов.

Настя замолчала, пытаясь осмыслить услышанное.

— Странно, может, племянница приехала из Зеленограда?!

— С кружевным красным бельём, которая я видела на кровати? Она там обжилась основательно.

Я быстро полила цветы и ушла, потому что не хотела с ней столкнуться.

Настя смотрела на прогулочный катер, медленно проплывавший под мостом.

— Спасибо, Лен. Мне нужно обдумать, как поступить.

***

Андрей звонил по вечерам, но Настя ни о чём его не спрашивала, вела себя как ни в чём не бывало.

Возможно, Лена ошиблась, и это действительно приехала племянница. Однако Андрей ни словом не упомянул о гостях за все их телефонные разговоры.

Он рассказывал о проблемах на работе, спрашивал о здоровье детей и говорил, как сильно скучает.

За три дня до запланированного возвращения Настя приняла решение.

— Девочки, как вы смотрите на то, чтобы навестить бабушку с дедушкой?

Маша и Соня переглянулись с удивлением.

— Прямо сейчас?

— А что такого? Я отвезу вас в Тулу, а затем вернусь в Москву, потому что мне необходимо уладить кое-какие срочные дела.

Девочки согласились без возражений. Бродить по музеем им изрядно надоело, а у бабушки с дедушкой был просторный сад с качелями.

А еще там гуляли их любимые кошки, по которым они очень соскучились.

Настя собрала чемоданы, получила в гостинице возврат за неиспользованные сутки и купила билеты на скоростной поезд до Тулы. Родители ожидали их на перроне.

Настя объяснила, что срочные обстоятельства вынуждают её вернуться домой раньше срока, и пообещала забрать детей через несколько дней. Мать взглянула на неё испытующе, однако расспрашивать не стала.

***

Электричка до Москвы тянулась четыре часа. За окном проплывали подсолнуховые поля, берёзовые рощи и маленькие станции с выцветшими табличками.

Настя прокручивала в голове предстоящую сцену. Она обдумывала свои слова, пыталась предугадать его реакцию и представляла лицо незнакомки.

Она добралась до дома около пяти пополудни. Поднялась по лестнице, достала ключи и замерла перед дверью.

Настя прошла по коридору мимо чужих туфель и чужой сумки. Она отворила дверь спальни.

Андрей и молодая женщина с каштановыми волосами спали под одеялом. Плотные шторы создавали полумрак, и воздух пах чужими духами.

На кресле лежало цветастое платье.

Настя приблизилась к кровати со стороны незнакомки и опустилась на край. Женщина распахнула глаза.

Её лицо исказилось от испуга.

Настя прижала палец к губам и указала на дверь.

Незнакомка поняла всё мгновенно. Она выскользнула из-под одеяла, схватила платье и туфли, натянула что-то на себя и выскочила из комнаты.

Настя осталась сидеть неподвижно. Андрей лежал на боку.

Ему исполнилось сорок два в марте, и они отмечали этот день в итальянском ресторане всей семьёй. Девочки подарили ему галстук, выбранный вместе с Настей, и он растрогался почти до слёз.

Она вспоминала их первую встречу на дне рождения общего знакомого, предложение руки на крыше высотки на Котельнической набережной, его слёзы, когда родилась Машка.

***

Андрей проснулся спустя полчаса. Он потянулся, разлепил веки, увидел Настю и подскочил на кровати.

— Ты же… Что ты..

Ты же должна быть в Питере.

— А вернулась раньше, так бывает.

Он обернулся на опустевшую половину постели.

— Я попросила её уйти.

Андрей молчал, и выражение его лица менялось поминутно. Первым промелькнул испуг, затем проступил стыд, и наконец появилось нечто похожее на облегчение, словно груз многомесячной тайны наконец свалился с его плеч.

— Как её зовут?

— Какое это имеет значение.

— Я желаю знать имя женщины, которая жила в моём доме, пока я водила наших дочерей по музеям Петербурга.

— Алина. Мы познакомились на конференции около трёх месяцев назад.

Он закрыл лицо ладонями.

— Прости меня. Я не понимаю, что на меня нашло.

Это была чудовищная ошибка.

— Чего тебе недоставало? Почему ты так поступил?

— Я не в состоянии объяснить.

— Замечательно.

Она поднялась и подошла к окну. Во дворе несколько подростков перебрасывались мячом, и их смех долетал даже сквозь закрытые стёкла.

Солнце склонялось к закату, растягивая тени деревьев.

***

Последующие три дня миновали в тягостном молчании. Андрей несколько раз порывался объясниться, извинялся и клялся, что подобное не повторится.

Настя выслушивала его молча и не произносила ни слова в ответ.

На четвёртый день они отправились в Тулу. Маша и Соня выбежали им навстречу, повисли на отце и принялись взахлёб рассказывать о кошках, крыжовенном варенье и ежике, обнаруженном в малиннике.

Андрей смеялся, подхватывал младшую на руки и с интересом расспрашивал старшую о каникулярных приключениях.

Настя стояла рядом и улыбалась. Её родители наблюдали за воссоединением семьи и тоже улыбались.

Никто не замечал ничего необычного.

Вечером, когда девочки уснули, Настя вышла вместе с Андреем на крыльцо. Родители отправились в гости к соседям, и дом опустел.

— Я не стану разводиться.

— Ты прощаешь меня?

— Нет. Я делаю это исключительно ради детей.

Он шагнул к ней.

— Спасибо тебе. Я клянусь, что…

— Я не закончила. Маше сейчас восемь, Соне шесть.

Когда им обеим будет восемнадцать, я уйду от тебя. Это случится через двенадцать лет.

— Двенадцать лет?

— Совершенно верно. Мы продолжим совместную жизнь и будем создавать видимость благополучной семьи.

Ты будешь образцовым отцом, будешь проводить время с дочерьми и участвовать в их воспитании. А когда они вырастут и станут самостоятельными, я соберу вещи и уйду навсегда.

— Настя, послушай…

— Я не прощу тебя. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет.

Независимо от твоих усилий и раскаяния. Каждое утро я буду напоминать тебе о подлости, которую ты свершил.

Каждый день на протяжении двенадцати лет!

Он застыл в молчании. Где-то в отдалении побрехивала собака, и пахло скошенной травой.

Настя развернулась и вошла в дом.

Часть вторая. «Двенадцать лет»

Первый год: договор без подписей

Андрей не спорил.

Не потому что согласился — потому что не знал, как спорить.

В первые недели после Тулы он пытался быть осторожным. Говорил тихо, почти шёпотом, словно в доме был кто-то больной. Предлагал помощь, брал на себя дела, которые раньше считал «женскими»: забирал девочек с продлёнки, готовил ужины, стирал. Настя замечала это, но не благодарила.

Она не ругалась. Не плакала. Не устраивала сцен.

Это пугало его сильнее любых криков.

По ночам он лежал рядом, чувствуя между ними пустоту — не расстояние, а именно пустоту, как выжженную полосу. Иногда он протягивал руку, касался её плеча — и она чуть заметно отодвигалась. Не демонстративно. Просто так, будто рядом лежал не муж, а чужой человек.

И тогда он понял: наказание началось.

Настя училась жить иначе

Она не стала холодной сразу.

Скорее — собранной.

Настя завела отдельный счёт. Без объяснений.

Перевела туда часть зарплаты.

Записалась на курсы повышения квалификации — по вечерам, два раза в неделю.

— Зачем тебе? — осторожно спросил Андрей.

— Затем, — ответила она. — У меня есть двенадцать лет.

Он кивнул. Больше вопросов не задавал.

Она перестала делиться с ним мыслями. Раньше рассказывала всё: о девочках, о работе, о тревогах. Теперь — только факты. Сухо, по делу.

— Маше нужна справка.

— У Сони температура.

— Я задержусь.

Без «пожалуйста», без «как думаешь».

И он начал понимать, что потерял не жену — соучастника жизни.

Второй–третий годы: идеальная картинка

Со стороны их семья выглядела безупречно.

Общие поездки.

Фото в соцсетях — редкие, но тёплые.

Школьные праздники, где Андрей сидел в первом ряду, снимал дочерей на телефон и вытирал глаза.

Родители Насти были спокойны.

Коллеги завидовали.

Подруги говорили:

— Повезло тебе с мужем.

Настя улыбалась и кивала.

Только Лена знала правду.

— Ты себя на каторгу подписала, — сказала она однажды.

— Нет, — ответила Настя. — Я подписала его.

Она действительно напоминала ему. Не словами — присутствием.

Каждый раз, когда он смотрел на неё дольше обычного, он видел не близость, а счётчик времени.

Каждый семейный праздник был не радостью, а галочкой: ещё один год.

Четвёртый год: Алина возвращается — ненадолго

Однажды вечером Андрей пришёл домой бледный.

— Я встретил её, — сказал он, не разуваясь.

Настя продолжала резать овощи.

— Кого?

— Алину. Случайно. В бизнес-центре.

Нож стукнул о доску.

— И?

— Ничего. Она спросила, как я. Я сказал — женат. С детьми.

Настя вытерла руки.

— Ты хотел, чтобы я что-то сказала?

— Нет… Просто… я подумал, ты должна знать.

Она посмотрела на него внимательно — впервые за долгое время.

— Запомни, Андрей. Я не ревную. Я фиксирую.

Если ты снова решишь, что можно — я не устрою скандал. Я просто сокращу дистанцию между «сейчас» и «концом».

Он понял: второго шанса не будет даже формально.

Пятый–седьмой годы: дети растут

Маша вошла в подростковый возраст резко — с хлопаньем дверей и слезами. Соня была мягче, но внимательнее. Она первой начала что-то чувствовать.

— Мам, вы с папой злитесь друг на друга?

— Нет, — честно сказала Настя. — Мы просто разные.

— А почему вы не обнимаетесь, как раньше?

Настя задумалась.

— Потому что иногда люди перестают быть близкими, но продолжают быть семьёй.

Соня кивнула. Дети принимают правду легче, чем взрослые.

Андрей был хорошим отцом. Правда — хорошим. Он старался. Возможно, слишком.

Настя видела это и не мешала.

Это была его роль. Его искупление.

И он играл её до конца.

Восьмой–десятый годы: усталость

К десятому году Андрей начал стареть быстрее.

Не внешне — внутри.

Он больше не пытался вернуть Настю. Не задавал вопросов. Не строил планов «на потом». Жил сегодняшним днём, дочерьми, работой.

Иногда, по вечерам, он смотрел, как она читает, и понимал:

она давно уже не здесь.

Она — в будущем.

Настя тем временем стала спокойной. Уверенной. Независимой.

Она знала, что справится. Уже сейчас.

Иногда ей казалось, что двенадцать лет — это слишком долго.

Иногда — что именно столько и нужно, чтобы не остаться с пустотой.

Двенадцатый год: разговор без эмоций

Маше исполнилось восемнадцать в мае. Соне — в ноябре.

В декабре Настя сказала:

— Я съезжаю в январе.

Он кивнул.

— Я знал.

— Я не заберу у тебя детей. Они взрослые. Пусть решают сами.

— Я всё понимаю.

Она смотрела на него и не чувствовала ненависти.

Только завершённость.

— Ты был хорошим отцом, Андрей.

— А мужем?

— Мужем — нет.

Он улыбнулся криво.

— Спасибо, что не солгала.

Последний вечер

Они сидели на кухне, как когда-то давно.

— Ты была счастлива хоть когда-нибудь после? — спросил он.

Настя подумала.

— Да. Когда поняла, что выживу. И что мне больше не нужно прощать.

Она ушла в январе.

Без скандалов.

Без дележа.

Без сцен.

Андрей остался в аккуратной квартире, полной детских фотографий и чужой тишины.

А Настя — в новой жизни, где не было договоров на боль.