Они думали, что дед беззащитен.

Они думали, что дед беззащитен. Они никогда так не ошибались

 

Июльское солнце било в глаза, когда Григорий увидел их через окно. Трое, у калитки. Черная «девятка» с черниговскими номерами стояла на обочине, мотор еще тикал от жары. Мужчины лет тридцати, не больше, спортивные штаны, майки, татуировки на руках. Один, плечистый, с мясистым лицом, первым шагнул к крыльцу.

Двое других переглянулись и пошли следом. Григорий узнал их не по лицам — по повадкам, тюремным. Та самая развязность в плечах, та самая уверенность в том, что здесь, на воле, можно всё. Плечистый постучал в дверь, два раза, коротко. Григорий не спешил.

Вытер руки о штаны, прошел через прихожую, остановился у порога. Открыл. Плечистый оглядел его с ног до головы. Старый спортивный костюм, стоптанные кроссовки, седые волосы. Дед. Обычный сельский дед.

— Слышь, отец! — голос Хмыря был наглым, уверенным. — В районе новые порядки. Платить будешь или разговаривать? Григорий молчал, смотрел. Не на Хмыря. На двоих за его спиной. Низкорослый, юркий — Пулька, наверняка.

Второй худой, с торчащим кадыком — Кадык. Оба нервничали, переминались. Хмырь же стоял спокойно, руки в карманах, ухмылка на губах.

— Что, не понял? — Хмырь шагнул ближе. — Две тысячи с хаты, до конца недели. Или проблемы будут. Григорий выдержал паузу, потом кивнул.

— Заходите, чаю налью. Хмырь хмыкнул, переглянулся с товарищами.

— Зашли.

Но чтобы понять, как Григорий Лазаренко оказался в этом селе, как трое наглых из тюремной шпаны переступили порог его дома, не зная, с кем имеют дело, нужно вернуться к началу. Григорий родился в 1959 году в Чернигове. Отца не было.

Мать, Вера Степановна, работала на заводе, сутками пропадала в цеху, возвращалась с серым лицом и руками, пахнущими машинным маслом. Григорий рос на улице. Дворы, подвалы, стройки. В семь лет уже знал, где можно стащить бутылки на сдачу.

В восемь знал, где прячутся старшие ребята, когда милиция в район заходит. В 13 лет его впервые поставили на «шухер». Старший брат соседа, Лёха Куцый, грабил киоск на окраине. Григорий стоял у угла, должен был свистнуть, если увидит патруль. Не увидел, но Лёху взяли.

Григория отпустили — малолетний. Мать плакала три дня, он молчал. Понял тогда одно: если делать, делай сам, на других не рассчитывай. В 14 устроился на рынок. Таскал мешки, разгружал фуры, деньги копил.

Но главное, там он встретил Ваську Монтёра. Вася был авторитетным, не шпаной, настоящим. Сидел пять лет за разбой, вышел, держал на рынке несколько точек. Григорий тянулся к нему, слушал, учился. Вася рассказывал про зону, про понятия, про то, как там живут правильные люди.

Григорий впитывал каждое слово. В 17 лет случилась первая «ходка». Григорий с двумя товарищами обчистил квартиру на проспекте Мира. Взяли шубы, золото, деньги. Поделили. Через неделю один из товарищей сдал их милиции.

Взяли всех. Григорию дали два года. Мать перестала приходить на свидания после первого года. Колония для несовершеннолетних в Прилуках. 1976 год. Григорий попал в «красную» зону. Там правили не авторитеты, а администрация.

Но были и те, кто жил по понятиям. Григорий их нашел. Притёрся. Не лез, не выпендривался, работал, но не на режим — на своих. Делился, не жадничал. Уважение заработал не сразу, но заработал. Через два года его перевели в колонию общего режима.

Там было проще. Григорий учился. Не грамоте — той науке, что важнее. Как держать слово, как не гнуться под обстоятельствами, как отвечать за свои слова. Вышел в 1978. Двадцать лет. Мать умерла, пока он сидел. Хоронить не пустили.

Вернулся в Чернигов. Устроился на стройку, таскал кирпичи, месил бетон, по ночам пил с товарищами, вспоминал зону. Воля оказалась чужой, пустой. Там, за решеткой, было понятнее: кто свой, кто чужой, кто прав, кто виноват. Здесь — серость.

В 1985 его взяли снова. Разбойное нападение. Григорий с двумя парнями ограбил ювелирный магазин в центре. Взяли крупную сумму. Поделили. Но через месяц один из подельников попал под статью за другое дело, начал сдавать всех подряд.

Григория забрали в декабре. Дали 20 лет строгого режима. На этот раз он не расстроился. Воля больше не звала. Зона ИК-7. Житомирская область. Строгий режим. Григория привезли в январе 1986 года.

Мороз был такой, что дыхание перехватывало. Конвой выгрузил партию в 10 человек. Григорий шел последним. Огляделся. Вышки. Колючая проволока. Бараки длинные, серые. Знакомая картина. Первый месяц прошел в карантине.

Там всех проверяли. Кто откуда, за что сел, с кем знаком. Григорий держался тихо. Отвечал коротко, без лишнего. Смотрел, слушал. В зоне был порядок. «Черная» зона. Авторитеты держали контроль, милиция не лезла во внутренние дела.

Правильная зона. Через месяц Григория определили в третий отряд. Барак на 100 человек. Койка у окна. Рядом лег Сергей из Винницы. Сидел второй срок за грабеж. Нормальный парень. Не говорил много, но и не молчал.

Григорий с ним сошелся быстро. Сергей ввел его в курс дела. Кто в зоне главный, кто за что отвечает, где чья территория. Главным в зоне был Василий Крымов, по прозвищу Крым. Сидел уже 10 лет, авторитет непререкаемый. Держал общак, решал споры, следил, чтобы понятия не нарушались.

Григорий на него вышел через 3 месяца. Крым вызвал к себе, спросил за прошлое. Григорий рассказал честно. Две «ходки», сдал товарищ, но сам никогда не предавал. Крым кивнул, дал добро.

Григорий не работал на администрацию. Это было главное правило. Начальство давило. Вызывали к начальнику отряда, грозили карцером. Григорий держался. Карцер отсидел 4 раза за первый год, по 5 суток. Холод, голод, бетонный пол.

Но он не гнулся. После четвертого раза отстали. Поняли — этот не сломается. Деньги в зоне Григорий зарабатывал по-другому. Чинил часы. Еще в детстве на рынке Монтёр научил. Григорий мог разобрать любой механизм, починить, собрать обратно.

В зоне это ценилось. Заключенные несли ему часы, радиоприемники, зажигалки. Он чинил. Брал продуктами, чаем, сигаретами. Делился с товарищами. Жил по совести. Никогда не жадничал. Последним куском делился.

1989 год. Перемены докатились и до зоны. Послабления, амнистии, разговоры о реформах. Григория это не касалось. Срок большой, под амнистию не попадал. Но в зоне начались подвижки. Крым вышел по УДО осенью 89-го. Место главного освободилось.

Началась борьба. Претендентов было двое. Олег Волынский и Виктор Рыжов, Рыжий. Оба авторитетные, оба с большим сроком. Григорий держался в стороне. Но однажды Волынский пришел к нему. Спросил, на чьей он стороне.

Григорий ответил честно. Ни на чьей. Пока не увидит, кто прав. Волынский хмыкнул, ушел. Через неделю Рыжий задал тот же вопрос. Григорий ответил так же. Конфликт разрешился жестко.

Рыжий попытался договориться с администрацией, чтобы конкурента перевели в другую зону. Это было нарушением. Волынский узнал, собрал сход. Рыжего судили по понятиям. Признали виновным, лишили статуса. Волынский стал главным.

Григорий тогда понял: авторитет держится не на силе. На честности. На том, что слово не расходится с делом. Он продолжал жить своим кодексом. Держал слово, не лез в чужие дела, но и своих не сдавал. Уважение росло. 1991 год. Союз разваливался, но в зоне это казалось далеким.

Григорию 32 года. Он уже не молодой заключенный, но и не старый. В зоне его знают, уважают. Волынский приближает его к себе, советуется. Григорий помогает решать споры, держит порядок в бараке. Не рвется наверх, но и не прячется.

Зимой 92-го года в зону приехала делегация. Трое воров в законе из Киева. Приехали для решения вопросов коронации. Волынский выдвинул Григория. Сказал, этот человек заслужил. Григорий не ожидал, но отказываться было нельзя.

Собрание провели в марте. Большая камера, человек 30, авторитеты со всей зоны, воры из Киева. Григория поставили в центр. Спросили за жизнь, за дела, за понятия. Он отвечал спокойно, без прикрас. Рассказал, как жил, почему сел, что в зоне не нарушал кодекса.

Воры переглянулись. Старший, Георгий, по прозвищу Котик, кивнул. Григория короновали. Признали вором в законе. Дали прозвище Горыныч. За то, что не гнулся ни разу, за характер твердый. С тех пор жизнь изменилась.

Григорий стал ответственным за общак. Следил, чтобы средства распределялись правильно. На передачи, на адвокатов, на помощь тем, кто в нужде. Судил споры, улаживал конфликты. Не работал официально, не брал ничего у администрации.

Жил строго по воровским законам. Уважение к нему было абсолютным. 90-е годы в зоне были тяжелыми. Страна менялась, на волю приходил дикий рынок, бандитизм, передел. Зона оставалась зоной. Григорий держал порядок.

Не давал допускать беспредел, не давал милиции вмешиваться во внутренние дела. Зона жила по понятиям. 1993 год начался с протестов. В феврале администрация попыталась перевести зону на усиленный режим. Дополнительные обыски, ограничения передач.

Заключенные не стали терпеть…

Григорий тогда собрал людей. Объяснил: бунт — это путь в никуда. Спецназ подавит. Нужно действовать по-другому. Объявили голодовку. 100 человек из 300 отказались от пищи. Григорий голодал вместе со всеми.

Через 10 дней администрация пошла на уступки. Усиленный режим отменили. После этого авторитет Горыныча стал железным. Даже те, кто раньше сомневался, признали. Вор настоящий. Держит слово. За своих стоит. Не продается.

Но такой статус — это не только уважение. Это еще и жертва. Григорий понимал: пока он носит этот титул, семьи у него не будет. Дети — тоже под запретом. Работа на государство — табу. Вся жизнь подчинена одному — правилам.

Другие могли себе позволить компромиссы. Вор — никогда. 1995 год. В зону привезли новую партию. Среди них оказался Андрей Жуков. Жук. Молодой, 23 года, сел за тяжкое преступление. На воле был бойцом у одной из черниговских группировок.

В зоне сразу начал качать права. Григорий не вмешивался, пока Жук не полез в общак. Потребовал денег на адвоката, сказал, что ему должны. Григорий вызвал его к себе. Разговор был коротким. Григорий объяснил: общак — это не банк, не благотворительность.

Это касса для тех, кто живет достойно. Жук жил не так. На воле работал на бандитов, которые сотрудничали с милицией. Здесь, в зоне, он никто. Жук попытался возразить. Григорий не повысил голоса. Просто посмотрел. Жук замолчал. Ушел.

Через неделю Жук попытался подставить одного из парней, сообщил охране, где спрятаны запрещенные предметы. Григорий узнал об этом. Собрали людей. Жука судили по законам зоны. Признали предателем. Лишили статуса.

Он попытался сопротивляться, но его быстро усмирили. Последний раз Григорий видел его в столовой, на самом низком месте. Жук больше не смотрел никому в глаза. 96-й, 97-й, 98-й годы шли чередой. Зона жила своей жизнью.

Григорий держал порядок, следил за кассой, решал споры. Его слово было законом. Но он не наслаждался властью. Понимал: это не власть, это служба. Воровской кодекс — это служение, а не привилегия. В 1999-м в зону приехали люди из Киева.

Разборки между кланами докатились и до ИК-7. Требовали, чтобы Григорий поддержал одну из сторон. Он отказался. Сказал, зона нейтральная, столичные разборки сюда не лезут. Приезжие были недовольны, но спорить не стали. Авторитет Горыныча был слишком велик.

2000-е годы принесли изменения. Власть в стране менялась. В зонах стали наводить порядок по-новому. Давили на авторитетов, сажали в одиночки, переводили в «красные» зоны. Григория пытались сломать несколько раз. Переводили в изолятор, держали по 15 суток.

Кормили раз в день, холод, сырость. Он выдерживал, не гнулся. В 2002 году администрация попыталась перевести Григория в другую колонию, где контроль держала администрация. Григорий подал жалобу через адвоката. Жалоба дошла до Киева, перевод отменили.

Григорий остался в ИК-7. Годы шли медленно. Григорию было уже за 40. Здоровье начало сдавать, спина болела от сырости, зубы портились. Но он держался, не показывал слабости. Авторитеты не имеют права болеть при всех. Это признак слабости.

В 2004 году его вызвали в кабинет начальника колонии. Полковник Сергеев, новый, пришел год назад. Предложил сделку. Григорий выходит досрочно, но взамен должен дать информацию о криминальных кассах на воле. Григорий посмотрел ему в глаза и сказал одно слово: «Нет».

Сергеев попытался давить, угрожал новым сроком, фабрикацией дела. Григорий не дрогнул, вышел из кабинета. Досрочного освобождения он не получил. Но через год срок закончился честно. 2005 год. Декабрь. 20 лет он отсидел полностью. Григорию 46.

Седой, с морщинами, с больной спиной, но живой, свободный. В день выхода к нему пришли попрощаться полбарака. Григорий не говорил речей, просто пожал руки, обнял близких по духу. На выходе его ждали двое из Чернигова, Серега Монтаж и Коля Бритва.

Привезли одежду, деньги, телефон, посадили в машину. Григорий обернулся, посмотрел на вышки в последний раз. Зона осталась позади. Чернигов встретил Григория чужим городом. 20 лет — срок, за который все меняется. Дома другие, машины другие, люди другие.

Серега Монтаж вез его по центру, показывал. Вот тут раньше был рынок, теперь торговый центр. Вот тут стоял кинотеатр — снесли, построили банк. Григорий смотрел в окно и молчал. Город, в котором он родился, стал декорацией. Остановились у общежития на окраине.

Серега снял для него комнату. 12 квадратных метров, кровать, стол, холодильник. Григорий кивнул, хватит. Серега оставил ему деньги, сказал: если что, звони. Дал номер мобильного. Григорий взял старенький кнопочный телефон, сунул в карман. Остался один.

Первую неделю он просто ходил по городу. Привыкал. К тому, что нет графика подъема, к тому, что можно зайти в магазин и купить что угодно, к тому, что люди не смотрят в глаза, спешат мимо. На зоне все друг друга знали. Здесь — толпа незнакомцев.

Через две недели Григорий понял: здесь ему не место. Друзей почти не осталось. Монтаж да Бритва, еще двое-трое из старых. Остальные либо сели, либо погибли, либо уехали. Новое поколение Григория не знало, а он не хотел лезть в их дела.

Воровской мир изменился. Теперь короновали за деньги, за связи. Понятия размылись. Григорий это видел и отстранялся. Однажды вечером в конце мая он сидел на лавочке у общежития. Пил чай из термоса, курил. Вспомнил бабушку Марфу.

Она умерла, когда ему было 15. Жила в селе Заречное в 60 километрах от Чернигова. Старый дом, огород, колодец. Григорий ездил к ней в детстве на летние каникулы. Там было тихо. Там не было этого городского шума, суеты, чужих лиц. Утром он позвонил Монтажу.

Спросил, можно ли купить дом в селе. Монтаж удивился, но не стал отговаривать. Сказал, поищу. Через неделю нашел. Дом в Заречном, старый, но крепкий. Хозяйка умерла два года назад. Наследники продают. Двадцать тысяч гривен. Григорий согласился.

Деньги дали из общака. Свои помогают своим. В июне 2005 года Григорий переехал в Заречное. Село оказалось почти пустым. Человек 30 жителей, в основном старики. Молодежь уехала в города. Дом стоял на краю, у леса….

Два окна на улицу, печка, колодец во дворе. Григорий обошел его, осмотрел. Крыша подтекала, полы скрипели, но стены держали. Починю, решил. Первый месяц ушел на ремонт. Григорий латал крышу, менял доски в полу, белил стены.

Работал руками, как не работал 20 лет. Тюремный запрет не распространялся на собственный дом. Это была не работа на государство. Это был труд для себя. К осени дом стал жилым. Григорий завел огород. Посадил картошку, лук, морковь.

Ходил в лес за грибами, на речку за рыбой. Жизнь стала простой, размеренной. Вставал с рассветом, ложился с закатом. Никакой суеты. Тишина. Соседи присматривались первые полгода. Григорий не навязывался, но и не отгораживался. Здоровался, если встречал на дороге.

Помог старику Ивану Петровичу дрова наколоть. Починил забор у Зинаиды Васильевны. Его приняли. Для них он был просто Григорий, мужчина из города, переехавший на покой. О прошлом он не рассказывал. Татуировки прятал под одеждой. Годы в Заречном текли медленно.

2006, 2007, 2008. Григорий жил один. Женщин не было. Кодекс не запрещал отношений, но Григорий не искал. Привык к одиночеству. Оно было честнее любой компании. Иногда звонил Монтаж. Спрашивал, как дела, нужна ли помощь.

Григорий отвечал коротко: все нормально. Монтаж рассказывал новости с воли. Кого посадили, кто вышел, какие разборки идут. Григорий слушал, но не вмешивался. Его мир остался в Заречном, в огороде, в лесу. 2009, 2010 годы прошли так же тихо.

Здоровье подводило все чаще. Спина ныла по утрам, зимой суставы крутило. Григорий не жаловался. Ходил в районную больницу раз в полгода, брал лекарства. Врач говорил, надо беречься. Григорий кивал и возвращался к своей жизни.

К 2011 году он прожил в селе 6 лет. Для местных стал своим. Григорий-огородник, тихий мужчина, который никому не мешает. Никто не знал, что под этой тишиной живет человек со статусом. Что на его теле наколки, которые читаются знающими людьми как открытая книга.

Что одно его слово может поднять полгорода. Июль 2011 выдался жарким. Григорий работал в огороде с утра, полол грядки. К обеду вернулся в дом, заварил чай, сел у окна. И тогда увидел их. Три незнакомца у калитки, черная «девятка» на обочине.

Спортивная одежда, татуировки на руках. Тюремные. Григорий сразу понял. Прошлое нашло его. Они зашли в дом, медленно оглядываясь. Хмырь первым. За ним Пулька, потом Кадык. Григорий закрыл дверь, прошел на кухню.

Достал из шкафа чайник, поставил на плиту. Молча. Они остались стоять в прихожей, переминаясь. «Садитесь». Григорий кивнул на стол. Хмырь сел первым, развалился на стуле, руки на столе. Пулька и Кадык устроились по бокам.

Григорий налил кипяток в чашки, поставил сахар, пачку печенья. Сел напротив. Смотрел. «Откуда?» — спросил он коротко. «Из девятой колонии». Хмырь ухмыльнулся. «Вышли в мае. Теперь в районе дела ведем». «Какие дела?» «Свои».

Хмырь отпил чай, скривился. «Слушай, отец, давай без лишних слов. Мы тут теперь главные. Кто в районе живет, платит. Две тысячи с хаты в месяц. Это немного». Григорий помолчал. Посмотрел на Пульку.

Тот ерзал, не находил места. Потом на Кадыка. Тот смотрел в окно, дергался. Нервничает. Хмырь один держится уверенно. Значит, он главный. Значит, остальные идут за ним. «А если я не заплачу?» — спросил Григорий спокойно.

Хмырь усмехнулся. «Тогда дом твой сгорит. Или ты сам сгоришь. Как решишь?» Пулька хихикнул. Кадык сглотнул. Кадык дернулся снова. Григорий продолжал смотреть. Оценивал. Хмырь наглый, но не умный.

Привык, что все боятся. Пулька, подхалим, без Хмыря ничего не решит. Кадык — слабое звено, нервный, может сдать первым. «Вы знаете, кто я?» — спросил Григорий тихо. Хмырь нахмурился. «Дед-огородник. Кем еще ты можешь быть?»

Григорий не ответил. Встал, подошел к окну. Посмотрел на их «девятку». Грязная, битая. «Приехали на краденой, наверняка. В багажнике, небось, биты или арматура. Стандартный набор для сборщиков дани». «Я сидел», — сказал Григорий, не оборачиваясь.

«Двадцать лет. Строгий режим». Хмырь фыркнул. «Ну и что? Мы тоже сидели. Все тут сидели. Это не делает тебя особенным». «В ИК-7 сидел», — продолжал Григорий. «С 86-го по 2005-й. Слышали про такую зону?»

Пулька замер. Кадык повернул голову. Хмырь нахмурился сильнее. «Ну, слышал. И что?» «А то, что там порядки были строгие. «Черная» зона. Правильная. Я там жил по понятиям». Хмырь встал, оперся руками о стол.

«Слушай, дед, хватит разговоров. Нам плевать, где ты сидел. Мы за деньгами приехали. Будут или нет». Григорий обернулся. Посмотрел Хмырю в глаза. Долго. Тот выдержал взгляд, но Григорий заметил. Что-то дрогнуло. Сомнение.

Маленькое, но есть. «Денег нет», — сказал Григорий. «Пенсия маленькая, огород. Живу на том, что сам выращиваю». «Тогда найди». Хмырь шагнул ближе. «Продай что-нибудь. Одолжи. Неделя у тебя есть. Мы вернемся».

Григорий не двинулся с места. «А если не найду?» Хмырь толкнул стол. Чашки задребезжали. Одна упала. Чай разлился по столешнице. «Тогда будешь жалеть. Мы не шутим, дед. В зоне мы головы ломали таким, как ты. Думаешь, на воле нам страшно? Ты для нас никто».

Пулька встал рядом с Хмырем, достал из кармана складной нож. Щелкнул, лезвие вышло. Григорий посмотрел на нож, потом на Пульку. Тот смотрел нагло, но руки дрожали. Видно было, первый раз на деле такое делает. «Убери», — сказал Григорий.

«Или что?» Пулька шагнул ближе. Григорий не ответил. Стоял. Руки вдоль тела, спина прямая. Смотрел в глаза Пульке так, что тот замер. Секунда. Две. Пулька моргнул первым, убрал нож. Хмырь хмыкнул, развернулся к двери.

«Короче, дед, неделя. Две тысячи. Или мы вернемся и объясним по-другому». Они вышли. Григорий остался стоять у окна, смотрел, как они сели в машину, как развернулись, уехали. Пыль осела. Тишина вернулась. Григорий сел за стол, вытер разлитый чай тряпкой.

Мысли выстроились четко. Это не случайность. Они выбирают дома на окраине, где живут одинокие. Легкая добыча. Пришли сюда, думая, что запугают пенсионера, получат деньги, поедут дальше. Не знают, с кем связались. Он достал из кармана телефон, старенький, кнопки стертые.

Пролистал контакты. Монтаж. Нажал вызов. Гудки. Три. Четыре. «Горыныч!» — голос Монтажа удивленный. «Давно не звонил. Что случилось?»…

«Серега, нужна информация». Григорий говорил тихо, но твердо.

«Трое недавно вышли из девятой колонии. Главарь Артем по кличке Хмырь. Ещё двое — Пулька и Кадык. Узнай, кто они, за что сидели, с кем связаны». Пауза. «Что-то случилось?» «Приехали деньги требовать. Угрожали». Монтаж выругался. «Они знают, кто ты?»

«Нет». «Ясно. Дай два дня. Узнаю всё. Помощь нужна?» «Пока нет. Жду информацию». Григорий положил трубку. Сел. Закрыл глаза. Шесть лет тишины закончились. Прошлое вернулось. Два дня Григорий жил как обычно.

Вставал на рассвете, работал в огороде, ходил в лес. Но внутри всё изменилось. Он снова стал тем, кем был 20 лет в зоне. Просчитывал варианты, готовился. Телефон всегда в кармане. На третий день позвонил Монтаж. «Горыныч, информация есть. Записывай».

Григорий сел за стол, взял карандаш, бумагу. «Слушаю». Артем Коваленко, 33 года. Сидел в колонии с 2007 по 2011. Статья за разбой. В зоне пытался качать права. Выдавал себя за авторитета. На самом деле — мелкая сошка. В 2009 его поймали на воровстве у своих.

Сливал охране, где прячут передачи. Авторитеты хотели судить, но он откупился. Пошёл под защиту администрации. Дотянул до конца срока. Григорий записывал. Лицо не менялось, но внутри всё стало ясно. Предатель. Значит, никаких понятий. Значит, можно не церемониться.

«Дальше», — сказал он. Сергей Литвиненко по кличке Пулька. 28 лет. Сидел там же с 2008. Статья за грабёж. Мелкий подхалим, в зоне был «шестёркой» у Хмыря. Делал грязную работу. Доносил, подставлял. Бил тех, кто слабее. Авторитет нулевой.

Третий. Игорь Семенко, Кадык. 30 лет. Сидел с 2006. Разбой. В зоне был тихим, в дела не лез. Но когда Хмырь стал предавать, не сдал его. Значит, либо боялся, либо согласен был. После освобождения пошёл за Хмырём. Слабое звено. Григорий закончил писать.

Молчал. Монтаж продолжил. «Горыныч, эти трое по району ездят уже месяц. Собирают дань с сел. Запугивают стариков. Бьют тех, кто отказывается. Милиция знает, но не трогает. Либо платят, либо наплевать. Тебе нужна помощь?» «Нужна», — сказал Григорий.

«Но позже. Сначала я с ними сам поговорю». «Ты уверен? Их трое, ты один». «Я вор в законе, а они предатели. Этого достаточно». Монтаж помолчал. «Ясно. Если что, звони. Подъеду с ребятами за час». Договорились. Григорий повесил трубку.

Перечитал записи. Все сходилось. Хмырь — предатель, который выдает себя за авторитета. Пулька — прислуга. Кадык — слабак. Они приехали сюда, думая, что район беззащитный. Не знали, что здесь живет Горыныч. Вечером Григорий вышел во двор.

Посмотрел на сарай. Старый, деревянный, стоит в глубине участка за домом. Дверь на засов, окон нет. Идеальное место. Он зашел внутрь, осмотрелся. Старые доски, инструменты, пустые бочки. Места много. Григорий начал готовить. Убрал лишнее к стенам.

В центре освободил пространство. Нашел старую цепь, прикрутил к стене. Проверил прочность. Держит. Потом вышел, закрыл дверь. Все готово. На следующий день днем к дому подъехала машина. Не «девятка», серебристая «шестерка». Григорий узнал.

Бритва за рулем. Вышел на крыльцо. Из машины вылезли двое. Бритва и еще один, молодой, лет 25. Бритва подошел, обнял Григория. «Горыныч, Монтаж передал, что нужна помощь. Это Витек из надежных». Витек кивнул, подал руку.

Григорий пожал. Крепкий парень, широкоплечий, с умным взглядом. «Когда ждешь их?» — спросил Бритва. «Через два дня. Сказали вернуться за деньгами». «План какой?» Григорий провел их в дом. Разложил на столе листок с записями.

Объяснил. «Хмырь, предатель. Остальные — шпана. Когда приедут, он заведет их в сарай. Там Бритва и Витек будут ждать. Дальше по обстоятельствам». «Убирать будем?» — спросил Витек. «Хмыря возможно», — сказал Григорий. «Остальных как получится. Главное преподать урок, чтобы больше не приезжали».

Бритва кивнул. «Понятно. Мы приедем утром за день до их визита. Спрячемся в сарае». Договорились. Они посидели еще полчаса, выпили чаю, уехали. Григорий остался один. Вечером вышел на крыльцо, закурил. Смотрел на дорогу.

Тишина. Лес шумел. Где-то вдали лаяла собака. Через два дня здесь прольется кровь. Он не боялся. За двадцать лет в зоне он видел всякое. Драки в бараке, ножи. Суд по понятиям, когда человека били до полусмерти.

Это не было жестокостью ради жестокости. Это был закон. Тот самый закон. Кто нарушает понятия, отвечает. Хмырь нарушил. Выдает себя за авторитета, собирает дань, угрожает. В зоне его бы судили и лишили статуса. На воле другие законы.

Но принцип тот же. Предатель должен ответить. Григорий затушил сигарету, зашел в дом, лег спать. Завтра последний спокойный день. Утром следующего дня приехали Бритва и Витек. Привезли с собой биты, арматуру, скотч. Григорий провел их в сарай.

Они обустроились, поставили ящики, чтобы было на чем сидеть. Проверили цепь, держат крепко. Григорий принес воды, еды. Сказал, завтра к обеду приедут. Ждите сигнала. День прошел медленно. Григорий работал в огороде, но мысли были не там.

Завтра все решится. Утро выдалось душным. Григорий проснулся в шесть, как обычно. Умылся, заварил чай, вышел на крыльцо. Смотрел на дорогу. Пусто. Солнце уже поднималось, обещая жаркий день. Он допил чай, зашел в дом.

Проверил телефон, полная зарядка. Положил обратно в карман. В восемь часов прошел к сараю. Открыл дверь, Бритва и Витек сидели на ящиках, курили. Витек чистил ногти ножом. Бритва поднял голову. «Когда ждешь?»…

«К обеду. Может, раньше».

«Мы готовы». Григорий кивнул, закрыл дверь. Вернулся в дом, сел у окна. Ждал. Одиннадцать часов, половина двенадцатого. Григорий не двигался. Смотрел в окно, слушал. Каждый звук мотора вдалеке заставлял напрячься.

Но машины проезжали мимо. В двенадцать тридцать он увидел пыль на дороге. Черная «девятка». Та самая. Сердце не забилось быстрее. Руки остались спокойными. Григорий встал, прошел на кухню, поставил чайник на плиту. Включил газ.

Как в прошлый раз. Машина остановилась у калитки. Дверь хлопнула. Шаги по гравию. Стук в дверь. Два раза. Коротко. Григорий открыл. На пороге стоял Хмырь. Одежда та же. Спортивные штаны, майка. За спиной Пулька и Кадык.

У Пульки в руке пакет. Хмырь ухмыльнулся. — Ну что, отец, деньги нашел? Григорий помолчал, потом кивнул. — Заходите. Хмырь первым. Развалился на стуле, как в прошлый раз. Пулька и Кадык сели по бокам. Григорий налил кипяток в чашке, поставил на стол.

Сел напротив. — Деньги где? Хмырь потянулся за чашкой. Отпил. — В сарае, — сказал Григорий. Спрятал там. Не держу в доме. Хмырь прищурился. — Что за сарай? — За домом. Пойдемте, покажу. Хмырь переглянулся с Пулькой.

Тот пожал плечами. Кадык нервно сглотнул. Кадык дернулся. Хмырь встал. — Ну, веди. Григорий вышел первым. Обошел дом, направился к сараю. Хмырь шел за ним. Пулька и Кадык следом. Григорий слышал их шаги, дыхание.

Пульки учащенные, Кадыка сбивчивые. Хмырь дышал ровно, уверен в себе. Григорий дошел до сарая. Открыл дверь. Внутри темно. Пахнет деревом, старым железом. Шагнул внутрь. Хмырь следом. Пулька. Кадык зашел последним.

Дверь осталась приоткрытой. — Где деньги? Хмырь огляделся щурясь. Григорий шагнул в сторону. В тот же момент из-за бочки вышел Витек. Из-за досок — Бритва. У обоих в руках биты. Кадык охнул, шарахнулся к двери. Пулька метнулся было за ножом, но Витек в два шага оказался рядом, резко ударил по руке.

Пулька вскрикнул от боли, упал на колени. Нож упал на землю. Хмырь развернулся к Григорию. Лицо исказилось. — Ты что творишь, старик? Ты знаешь, кто мы? Григорий смотрел спокойно. — Знаю. Вы предатели. Хмырь замахнулся.

Григорий не отступил. Бритва нанес удар Хмырю по ногам. Тот рухнул, схватился за колено. Закричал. Пулька лежал на полу, прижимая поврежденную руку. Кадык стоял у двери, трясся. Витек подошел к нему, толкнул. Кадык упал на пол, заскулил.

— Я ничего не делал. Это все Хмырь. Я просто ездил с ним. Бритва захлопнул дверь. Засов лязгнул. Внутри стало темнее, только луч света из щели. Григорий подошел к Хмырю, присел рядом. Тот смотрел снизу вверх. В глазах страх смешался с яростью.

— Ты кто такой? — прохрипел Хмырь. — Горыныч, — сказал Григорий тихо. — Вор в законе. Коронован в 1992-м в ИК-7. Слышал про меня? Хмырь побледнел, губы задрожали. — Не может быть. Горыныч уехал. Все говорили, он на юг сбежал.

— Я в Заречном. Шесть лет живу тихо. А вы пришли дань собирать. С вора в законе. Хмырь закрыл глаза. Пулька хрипел на полу. Кадык плакал, утыкаясь лицом в землю. — Мы не знали. — Хмырь открыл глаза. — Я бы никогда. Если бы знал.

— Знаю, — Григорий встал. — Вы в девятой колонии сидели. Я узнал про тебя все, Артем. Как ты воровал у своих, как охране сдавал товарищей, как откупился от схода. Ты не авторитет. Ты шпана. Предатель. Хмырь затрясся.

— Это… это неправда. Меня подставили. Григорий посмотрел на Бритву. Тот подошел, нанес Хмырю удар по корпусу. Не слишком сильно, но ощутимо. Хмырь захрипел, согнулся. Григорий присел снова. — Не ври. В зоне тебя должны были судить.

Ты откупился, пошел под защиту администрации. Это нарушение. В зоне тебя бы лишили всего. Здесь я решаю. Хмырь затрясся сильнее. — Что ты хочешь? — Чтобы ты понял. По району больше не ездишь. Дань не собираешь. Село не трогаешь. И меня забываешь.

— Я понял. Клянусь, мы уедем. Больше не вернемся. Григорий встал, посмотрел на Пульку, на Кадыка. Оба лежали, не двигались. Потом снова на Хмыря. Слова мало. Нужен урок. Хмырь задрожал. — Какой урок?

Григорий не ответил. Кивнул Витку. Тот подошел к Хмырю, схватил за шиворот, потащил к стене. Бритва принес цепь. Приковали Хмыря за руку к крюку в стене. Хмырь дергался, но цепь держала крепко. — Что вы делаете? Отпустите! Я же сказал, мы уедем!

Григорий повернулся к Пульке. Витек поднял его, поставил на ноги. Пулька скулил, держась за поврежденную руку. — Ты прислуга, — сказал Григорий. — В зоне бил тех, кто слабее. Здесь узнаешь, каково это. Витек нанес удар Пульке в корпус.

Тот согнулся, упал. Бритва подошел, добавил еще раз. Пулька хрипел, захлебывался. Григорий смотрел. Лицо спокойное. Хмырь кричал, дергал цепь. Кадык лежал, не двигаясь. Пулька перестал сопротивляться. Лежал на полу, дышал хрипло.

Витек отошел. Бритва посмотрел на Григория. Тот кивнул. Достаточно. Григорий подошел к Кадыку. Присел рядом. Тот лежал, прикрывая голову руками, трясся. — Игорь! — Голос Григория был тихим. — Посмотри на меня.

Кадык не шевелился. Григорий взял его за плечо, развернул. Лицо в слезах, губы дрожали. — Ты не такой, как они, — сказал Григорий. — Ты в зоне был тихим. В дела не лез. Но когда Хмырь предавал, ты молчал. — Почему?…

Кадык всхлипнул. — Боялся. Он обещал убить, если расскажу. — А на воле? Почему пошел с ним? Почему помогал собирать дань? — Деньги нужны были. Работы нет. Хмырь сказал, что мы просто заработаем и разойдемся. Григорий молчал, смотрел.

Кадык не врал. Слабый. Пошел за Хмырем, потому что не знал, как по-другому. Таких в зоне много, безвольных. Но это не оправдание. — Встань, — сказал Григорий. Кадык поднялся на трясущихся ногах. Григорий встал напротив, посмотрел в глаза.

— Ты знаешь, что такое понятия чести? Кадык кивнул еле заметно. — Знаешь, что с предателями в зоне делают? — Да. Хмырь — предатель. Пулька — прислуга. Ты соучастник. По закону вы все трое должны ответить. Кадык заплакал сильнее.

— Я… Я больше не буду. Я уеду из района. Клянусь. Григорий молчал, потом кивнул Витку. Тот подошел, нанес Кадыку удар по ногам. Кадык упал, схватился за колено, закричал. Григорий присел снова. — Это урок. Чтобы запомнил.

Никогда не иди за предателем. Никогда не помогай тем, кто нарушает закон чести. Понял? Кадык кивал, всхлипывая. — Понял. Понял. — Уедешь из района. Сегодня. Если увижу тебя здесь снова, второго раза не будет. — Я уеду. Клянусь.

Григорий встал, кивнул Витку. Тот оттащил Кадыка к стене, посадил. Кадык сидел, уткнувшись лицом в колени, трясся. Григорий подошел к Хмырю. Тот висел на цепи, лицо белое, глаза бегали. Когда Григорий остановился перед ним, Хмырь заговорил быстро, захлебываясь словами.

— Горыныч, я не знал. Если бы знал, никогда бы не пришел. Ты же понимаешь, я не хотел тебя обидеть. Мы просто деньги зарабатывали. Я не думал. — Молчи. Григорий сказал тихо, но так, что Хмырь замолчал мгновенно. Григорий смотрел на него долго.

Изучал. Хмырь был крупнее, моложе, но сейчас он был никем. Предателем, который попался. В его глазах страх. Животный. — Ты знаешь, кто я? — сказал Григорий. — Знаю, что вор в законе может сделать с предателем. В зоне тебя спасла администрация.

 

Здесь некому спасти. Хмырь задергался. — Я исправлюсь. Я больше не буду. Я уеду. Уеду далеко, в другой город. Ты никогда меня не увидишь. Слова. Григорий покачал головой. — Ты уже давал слово в зоне. Нарушил.

Почему я должен верить сейчас? — Потому что я боюсь. Потому что я понял. Я больше не буду нарушать. Григорий усмехнулся. Без радости. — Ты не понял. Ты просто боишься. Когда страх пройдет, ты снова начнешь. Потому что ты предатель.

Предатель не меняется. Хмырь заплакал. Не скулил, как Кадык. Плакал навзрыд, как ребенок. — Не убивай меня, прошу. У меня мать больная. Сестра маленькая. Григорий слушал. Не прерывал. Когда Хмырь выдохся, замолчал, Григорий сказал.

— Если бы у тебя мать больная была, ты бы не ездил по селам, не пугал стариков. Если бы у тебя сестра маленькая была, ты бы не воровал у своих. Ты врешь. Даже сейчас. Хмырь захныкал. — Что ты хочешь? Скажи, я сделаю все.

Григорий отошел. Посмотрел на Бритву, на Витка. Они стояли у стены, ждали. Григорий подумал. По закону, Хмыря нужно наказать высшей мерой. Предатель не имеет права жить среди честных людей. Но лишение жизни — это крайняя мера.

Григорий не убивал на воле. В зоне — да. В драках, в разборках — по понятиям. Но там это было частью жизни. Здесь — другое. Он подошел к Бритве. Заговорил тихо, чтобы Хмырь не слышал. — Хмыря оставим живым. Но нужно сделать так, чтобы он больше никогда не вернулся.

Бритва кивнул. — Понял. Покалечить? — Нет, хуже. Отправим обратно в зону. Там его уже ждут. Бритва усмехнулся. — Правильно. Григорий вернулся к Хмырю. Тот смотрел с надеждой. — Убивать не буду, — сказал Григорий. — Но жизнь твоя на воле кончилась.

Ты вернешься за решетку. И там тебе объяснят, что бывает с предателями. Хмырь побледнел еще сильнее. — Нет, только не это. Лучше убей. В зоне меня убьют. — Не мое дело, — Григорий развернулся. — Ты сам выбрал эту дорогу.

Хмырь заорал, дернул цепь так, что крюк в стене затрещал. Витек подошел, оглушил его ударом. Хмырь обмяк, повис на цепи. Григорий вышел из сарая. Воздух на улице казался чище. Солнце стояло высоко. Два часа дня, не больше.

Он закурил, подождал, пока Бритва и Витек вышли следом. — Что дальше? — спросил Бритва. — Пульку и Кадыка отпустить. Пусть уезжают из района. Хмыря держим до вечера. Потом звоним в милицию, анонимно. Говорим, что по такому-то адресу человек в розыске за старое дело.

— А если проверят, что его нет в розыске?…

— Григорий усмехнулся. — Будет, я позвоню людям в Чернигове. Они организуют. Бритва кивнул. — Ясно. Григорий вернулся в сарай. Пулька лежал на полу, дышал тяжело. Кадык сидел у стены, обхватив колено.

Хмырь висел на цепи, без сознания. Григорий кивнул Витку. — Подними Пульку. Витек поднял Пульку за шиворот, поставил на ноги. Тот еле стоял, покачивался. Рука висела неестественно, повреждена. Лицо опухло, под глазом синяк.

Григорий подошел ближе. — Слушай внимательно. Говорю один раз. Пулька кивнул, не поднимая глаз. — Сейчас тебя отпустят. Поедешь в больницу, зафиксируешь руку. Скажешь, что упал, сам виноват. Ни слова про меня, про сарай, про то, что здесь было. Понял?

— Понял, — Пулька прохрипел. — После больницы уедешь из района. Навсегда. Если увижу тебя здесь снова, не будет второго шанса. Если узнаю, что ты кому-то рассказал, найду. И тогда разговор будет коротким. Пулька закивал быстро.

— Не скажу. Никому. Уеду. Свободен. Витек открыл дверь, вытолкнул Пульку наружу. Тот вышел, пошатываясь, держась за руку. Григорий посмотрел вслед. Пулька дошел до ворот, вышел на дорогу. Машина стояла у калитки. Он сел за руль, завел.

Уехал, оставляя за собой пыль. Григорий повернулся к Кадыку. — Вставай. Кадык поднялся, опираясь о стену. Хромал на одну ногу. Лицо в грязи и слезах. Григорий подошел. — Игорь, ты понял, почему это случилось? Кадык кивнул.

— Да. Мы нарушили. Не надо было с Хмырем ездить. — Правильно. Ты слабый. Пошел за тем, кто сильнее. Но сила без чести — это ничто. Хмырь казался сильным, но он предатель. А предатель всегда проиграет. Кадык молчал.

Григорий продолжил. — У тебя есть шанс. Один. Уедешь из района сегодня. Найдешь работу, честную. Будешь жить тихо. Если встретишь кого-то, кто предложит легкие деньги через криминал, вспомнишь этот день. Вспомнишь, как сидел здесь, в сарае, и боялся, что не выйдешь.

— Понял. Понял. Кадык вытер лицо рукавом. — Я больше не буду, клянусь. — Иди. Кадык вышел, прихрамывая. Григорий смотрел, как он уходит. Дошел до ворот, обернулся один раз. Григорий стоял на пороге сарая, смотрел.

Кадык опустил голову, пошел дальше. Скрылся за поворотом. Бритва закрыл дверь сарая. Остались втроем. Григорий, Бритва, Витек. Хмырь висел на цепи, дышал. Очнется через полчаса, не раньше. — Я позвоню Монтажу, — сказал Григорий.

— Нужно, чтобы он организовал розыск на Хмыря. Старое дело, которое не закрыли. Или новое, неважно. Главное, чтобы милиция забрала. Бритва кивнул. — А если не поверят? — Поверят. Монтаж знает, с кем говорить. У него связи.

Григорий вышел из сарая, достал телефон. Набрал номер. Монтаж ответил на второй гудок. — Горыныч, как дела? — Дела в порядке. Предателя поймал. Теперь нужна помощь. — Слушаю. — Артем Коваленко, Хмырь. Нужно, чтобы он оказался в розыске.

Старое дело или новое, неважно. Главное, чтобы милиция его забрала сегодня вечером. — Можешь организовать? Монтаж помолчал. — Могу. У него действительно есть старое дело, которое не закрыли. Ограбление в 2006-м, в Чернигове. Тогда свидетели не явились, дело заморозили.

Я подниму его, скажу нужным людям. К вечеру будет в базе. — Отлично. — Что с ним сделал? — Урок преподал. Теперь он в сарае. Жду, пока очнется. Вечером вызову милицию анонимно. Они заберут, повезут в Чернигов, дальше его дело. — Понял.

Он знает, кто ты? — Знает. — Тогда в зоне ему конец. Все узнают, что он с вором в законе связался, дань собирал. Авторитеты сами решат его судьбу. — Так и надо. — Григорий затушил сигарету. — Предатель должен отвечать.

— Горыныч, ты уверен, что хочешь так? — Можем просто убрать его. Тихо, никто не узнает. Григорий помолчал. — Нет, убийство — это крайность. Я не убиваю на воле без крайней нужды. Пусть зона его судит. Там правильно сделают.

— Ясно. Тогда к вечеру все будет готово. Звони в 102 после восьми. К тому времени розыск уже повесят. Договорились. Григорий положил трубку. Вернулся в сарай. Хмырь уже очнулся. Моргал, стонал. Увидел Григория. Сжался.

— Ты! Ты еще здесь! — Здесь. Григорий сел на ящик напротив. Пулька и Кадык уехали. Ты остался. Хмырь задрожал. — Что? Что ты со мной сделаешь? — Ничего. Посидишь здесь до вечера. Потом приедет милиция. Заберут тебя.

— Милиция? — Хмырь не понял. — Зачем?…

— У тебя старое дело. Не закрыто. Сейчас оно всплывет. Тебя повезут в Чернигов. Посадят. Дальше зона. Хмырь побледнел. — Нет. Не надо. В зоне меня убьют. Все знают, что я предавал.

Если еще узнают, что я на вора в законе наехал. — Узнают, — Григорий сказал спокойно. — Я сам передам весточку. Чтобы все знали, Хмырь пытался собрать дань с Горыныча. Люди оценят. Хмырь заплакал, дергал цепь, но крюк не поддавался.

— Убей меня здесь. Прошу. Не отправляй в зону. Там будет хуже. — Знаю, — Григорий встал. — Поэтому и отправляю. Он вышел, закрыл дверь. Хмырь кричал внутри, но крики быстро стихли. Григорий закурил. Смотрел на лес, ждал вечера.

Часы тянулись медленно. Григорий сидел на крыльце, курил. Бритва и Витек остались в сарае, следили за Хмырем. Тот перестал кричать часа через два. Затих. Григорий заходил проверить. Сидел на полу, привязанный к крюку, смотрел в пустоту.

Не плакал, не просил. Понял, что бесполезно. В шесть вечера Григорий принес в сарай воды, поставил бутылку рядом с Хмырем. Тот посмотрел, не взял. Григорий пожал плечами, вышел. Семь часов. Солнце клонилось к закату, село затихало.

Григорий снова заварил чай, налил Бритве и Витку. Они пили молча. Ждали. Восемь вечера зазвонил телефон. Монтаж. Горыныч, все готово. Коваленко в базе розыска. Дело 2006 года поднято. Ориентировка разослана. Можешь звонить.

Спасибо, Серега. Не за что. Если что еще нужно, звони. Григорий повесил трубку, посмотрел на Бритву. Пора. Они вошли в сарай. Хмырь поднял голову, увидел их, сжался. Григорий присел перед ним. Последний разговор, Артем.

Милиция сейчас приедет. Заберут тебя. Повезут в Чернигов. Дальше суд, зона. Там ты встретишь тех, кто помнит, как ты предавал в девятой колонии. И они узнают, что ты пытался собрать дань с вора в законе. Это конец. Хмырь молчал, смотрел в пол.

 

Григорий продолжил. У тебя есть выбор. Можешь в зоне попытаться откупиться снова, пойти под защиту администрации, но это продлит только время. Все равно достанут. Или можешь принять. Понять, что ты нарушил понятие, и ответить по-честному.

Хмырь поднял глаза. В них не было мольбы, только усталость. Какая разница? В зоне меня убьют. Ты это знаешь. Знаю. Тогда зачем эти слова? Ты уже решил за меня. Григорий встал. Я не решал. Ты сам решил, когда пошел воровать у своих.

Когда поехал по селам собирать дань. Когда пришел сюда. Все, что сейчас происходит, это последствия твоего выбора. Хмырь усмехнулся. Без радости. Красиво говоришь. А по сути, ты меня на смерть отправляешь. По сути, ты сам себя отправил.

Я просто помог добраться быстрее. Григорий вышел, закрыл дверь. Отошел от сарая на 50 метров, краю участка. Достал телефон, набрал 102. Дежурная часть районного отдела милиции. Гудки, щелчок. Дежурная часть, слушаю.

Григорий говорил спокойно, изменяя голос, делая его старческим. «Здравствуйте. Я тут мимо шел. Слышал крики в сарае. По адресу село Заречное, дом 23. Там кто-то вроде человека держит. Может, проверите? Ваше имя? Я не хочу называться.

Просто проверьте, пожалуйста». Он повесил трубку. Вернулся на крыльцо. Бритва и Витек вышли из сарая. «Милиция едет?» «Едут, минут 20, не больше». «Нам уезжать?» «Да, сейчас». Бритва и Витек собрали вещи, сели в машину.

Григорий подошел к окну. «Спасибо, братья, выручили». «Не за что, Горыныч». Бритва завел мотор. «Если что еще, звони». Они уехали. Григорий остался один. Прошел в дом, сел у окна. Ждал. Через 15 минут на дороге показались мигалки.

Две машины. УАЗ и легковушка. Остановились у калитки. Вышли четверо. Двое в форме, двое в гражданском. Один из них, старший лейтенант, подошел к крыльцу. Постучал. Григорий открыл. Посмотрел спокойно. «Здравствуйте».

«Здравствуйте». Лейтенант показал удостоверение. «Поступил звонок, что в вашем сарае кто-то кричит. Можем проверить?» «Можете». Григорий кивнул. «Там один мужчина. Пришел днем, требовал денег. Я его связал, хотел сам в милицию звонить, но не успел.

Хорошо, что вы приехали». Лейтенант нахмурился. «Связали? Сами?» «Сам. Он угрожал, ножом махал. Я его обезоружил, связал, в сарай закрыл». «Покажите». Григорий провел их к сараю. Открыл дверь. Хмырь сидел на полу, прикованный к стене.

Увидел милицию, дернулся. «Вот он», сказал Григорий. «Приехал с двумя товарищами, требовали две тысячи. Я отказал, они начали угрожать. Этого я оставил, остальные сбежали». Лейтенант подошел к Хмырю, присел. «Документы есть?»…

Хмырь молчал. Один из милиционеров обыскал его карманы, достал паспорт. Передал лейтенанту. Тот открыл, посмотрел. Лицо изменилось. «Коваленко Артем Юрьевич?» Хмырь кивнул. Лейтенант достал рацию. «Дежурная, проверь по базе.

Коваленко Артем Юрьевич, 1978 года рождения». Пауза. Треск в рации. Голос. «Коваленко в розыске. Дело 2006 года. Статья за разбой, часть 2. Ориентировка от сегодняшнего дня». Лейтенант повернулся к Хмырю. «Ты в розыске, встать!»

Хмырь поднялся, покачиваясь. Ему расстегнули цепь, надели наручники. Вывели из сарая. Григорий стоял у двери, смотрел. Хмырь прошел мимо, остановился. Посмотрел Григорию в глаза. Не было злости, только пустота. «Ты выиграл», сказал он тихо.

«Я ничего не выигрывал», ответил Григорий. «Ты просто проиграл сам себя». Хмыря увели, посадили в УАЗ. Лейтенант подошел к Григорию. «Нам нужно взять показания. Поедете с нами или завтра подъедете?» «Завтра подъеду». «Хорошо.

Оставьте телефон, мы свяжемся». Григорий продиктовал номер, лейтенант записал, кивнул. Милиционеры сели в машины, уехали. Мигалки растаяли в темноте. Григорий остался один. Тишина вернулась. Он закрыл сарай, прошел в дом.

Сел за стол. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Все прошло, как и должно было. Предатель пойман, урок преподан. Но внутри было пусто. Он знал. Тихая жизнь закончилась. Теперь начнутся вопросы. Милиция будет выяснять, как пенсионер-огородник смог связать молодого здорового мужчину.

Соседи услышат, что у Григория милиция была. Начнут интересоваться. Анонимность, которую он хранил шесть лет, даст трещину. Но другого выхода не было. Хмырь сам пришел. Григорий только защитил себя. По закону он прав. По понятиям тоже.

На следующий день Григорий поехал в райотдел. Дал показания. Рассказал, как было. Трое приехали, требовали денег, угрожали. Он защищался, связал одного, остальные убежали. Все чисто. Следователь записал, отпустил. Сказал, если понадобится, вызовем на опознание.

Григорий вернулся в село. Соседи смотрели по-другому. С осторожностью. Иван Петрович подошел вечером, спросил. — Григорий, правда, что бандиты приезжали? — Правда. — И ты их сам? — Сам. Иван Петрович помолчал. Потом кивнул.

— Молодец. В нашем селе их тоже видели. К Зинаиде заходили, денег требовали. Она им отдала, боялась. — А ты не побоялся? — Не боялся. Иван Петрович хлопнул его по плечу, ушел. Но Григорий видел, в глазах было не только уважение, был страх.

Люди поняли, тихий Григорий-огородник не так прост. Через неделю позвонил Монтаж. — Горыныч, новости есть. Хмыря отправили в Чернигов. Суд был быстрый, дело старое, доказательств хватало. Дали еще восемь лет. Отправили в ИК-4.

— Ты знаешь эту зону? — Знаю. Строгий режим. Правильная. — Точно. Туда сообщение уже ушло. Авторитеты знают, что Хмырь предавал в девятой колонии. И знают, что он на вора в законе наехал. Его там долго не продержат. Григорий молчал.

Монтаж продолжил. Пулька и Кадык тоже всплыли. Пулька в больнице зафиксировал руку, сказал, что упал. Врачи не поверили, но доказать ничего не смогли. Он уехал в Винницу, к родне. Кадык уехал в Черкассы, устроился грузчиком. Оба больше не светятся.

— Хорошо. — Ты в порядке, Горыныч? — В порядке. — Если что, звони. Григорий повесил трубку, сел на крыльцо, закурил, думал о Хмыре. Тот сейчас в зоне. Знает, что дни его сочтены. Авторитеты уже решили. Вопрос времени. Месяц, два, может, три.

Но финал один. Григорий не жалел. Хмырь выбрал свой путь, предавал, нарушал понятия, думал, что сойдет с рук. Не сошло. Теперь платит. Август прошел тихо. Сентябрь. Григорий работал в огороде, собирал урожай. Соседи здоровались, но близко не подходили.

Уважали, но боялись. Это было неизбежно. Как только люди узнают, что ты не такой, как они, отстраняются. В конце сентября позвонил Монтаж снова. Горыныч, Хмырь погиб. Григорий не удивился. Как? В бараке, ночью, нашли мертвым….

Официально разборка между заключенными. На самом деле, суд по понятиям. Авторитеты дали добро, люди сделали. Быстро, без шума. Григорий молчал. Монтаж спросил. Ты в порядке? Да. Он заслужил, Горыныч. Ты правильно сделал. Знаю.

Григорий положил трубку, встал, вышел во двор. Смотрел на лес. Хмырь мертв. Наказание свершилось. Воровские понятия восстановлены. Но Григорий не чувствовал удовлетворения. Только усталость. Он вспомнил слова, которые говорил себе 6 лет назад, когда приехал в село.

Здесь я буду просто Григорием. Не вором. Не авторитетом. Просто человеком. Эта мечта умерла в тот день, когда Хмырь постучал в дверь. Октябрь, ноябрь. Село готовилось к зиме. Григорий колол дрова, утеплял дом. Жил как раньше, но не так.

Все изменилось. Соседи избегали. Иван Петрович перестал заходить. Зинаида Васильевна больше не просила помочь по хозяйству. Григорий стал чужим. В декабре он понял. Нужно уезжать. Оставаться здесь значит жить в изоляции. Село знало, кто он.

Слухи разошлись по всему району. Рано или поздно кто-то еще придет. Может, не за данью. Может, просто проверить, правда ли, что тут живет вор в законе. И тогда все начнется заново. Григорий позвонил Монтажу. Серега, я уезжаю.

Куда? На юг. Может, в Одесскую область. Там никто не знает. Правильно, Горыныч. Здесь тебе больше покоя не будет. Дом продам. Деньги отдам в общак. Не надо. Оставь себе. Ты заслужил. Григорий помолчал. Ладно. В январе 2012 года Григорий продал дом за 25 тысяч гривен.

Упаковал вещи, сел в автобус. Уезжал рано утром, когда село спало. Не прощался ни с кем. Просто уехал. Автобус тронулся. Григорий смотрел в окно. Село осталось позади. Лес, поля, дорога. Он ехал на юг. К морю, к новой жизни.

Но знал, прошлое поедет с ним. Воровская корона не снимается. Она с тобой навсегда. Юг встретил Григория теплом. Январь, а на улице плюс 5. Сырой ветер с моря, чайки. Он снял комнату в небольшом городке на побережье, в Каролино-Бугаз.

 

Маленькая квартира в старом доме, вид на лиман. Хозяйка, пожилая женщина Тамара Ивановна, не задавала вопросов. Взяла деньги за 3 месяца вперед, дала ключи. Сказала только, живите спокойно, сосед. Григорий обустроился за неделю.

Купил минимум вещей. Кровать, стол, стул, старенький телевизор. Больше не нужно. Он привык жить просто. 20 лет в зоне научили. Человеку нужно мало. Главное, крыша над головой и покой. Первый месяц он просто ходил по берегу. Привыкал к новому месту.

Пляж, старые причалы, рынок. Здесь никто его не знал. Никто не смотрел с опаской. Он снова был просто Григорием. Обычным пожилым мужчиной, который переехал к морю на покой. В феврале он нашел работу. Сторожем на частной стройке базы отдыха.

Ночные смены две тысячи гривен в месяц. Небольшие деньги, но хватало на жизнь. Воровской запрет на работу действовал только в отношении государственных структур. Частная стройка другое дело. Григорий работал спокойно, без надрыва. Ночью сидел в бытовке, пил чай, читал старые газеты, смотрел на звезды.

Тишина. Наконец-то! Жизнь стала снова тихой, размеренной. Григорий вставал в обед после ночной смены, завтракал, шел на рынок за продуктами. Готовил сам каши, супы, картошку. Вечером уходил на работу. Выходные проводил на берегу, смотрел на море.

Иногда заходил в местное кафе, пил чай, слушал разговоры рыбаков, но Григорий знал, это временно, прошлое не отпускает. Рано или поздно кто-то узнает, кто он, и тогда начнется по-новой. Весной 2012 года позвонил Монтаж. «Горыныч, как ты там?»

«Нормально, живу тихо». «Слушай, у меня новость про Пульку и Кадыка». «Слушаю». «Пулька в Виннице связался с местной шпаной, снова начал заниматься тем же, вымогательство, разборки. Месяц назад на него наехали авторитеты, избили, предупредили….

Он не унялся. Позавчера его нашли в подвале, мертвый, не выжил». Григорий молчал, не удивился. Пулька был прислугой, не мог жить по-другому. Урок в сарае его ничему не научил. Страх прошел, и он вернулся к старому. Закономерный финал.

Кадык в Черкассах работает грузчиком, как и обещал. Продолжил Монтаж. Живет тихо, женился даже, слышал. Завязал с криминалом. Урок, который ты ему преподал, запомнил на всю жизнь. «Хорошо», сказал Григорий. «Ты не жалеешь?»

«О чем?» «Что так вышло?» «Что пришлось Хмыря отправить на зону? Что Пулька погиб?» Григорий затянулся сигаретой. «Нет, они сами выбрали. Хмырь нарушил понятие, должен был ответить. Пулька не изменился, получил по заслугам.

Кадык испугался, понял, выжил. Каждый сам решает, как жить, и сам отвечает за выбор. Ты прав, Горыныч, береги себя». «И ты». Григорий положил трубку, вышел на балкон, смотрел на море. Думал о судьбах. Хмырь погиб в зоне через два месяца после ареста.

Пулька не дожил и года. Кадык выжил, потому что сломался вовремя, признал ошибку. Трое пришли в село за легкими деньгами. Двое погибли. Один вытянул билет. Так работает закон улицы. Лето прошло спокойно, осень, зима снова.

Григорий жил один, работал, молчал. Иногда заходил в местное кафе, пил чай, слушал разговоры. Узнавал новости. Кто сел, кто вышел, какие авторитеты на подъеме, какие войны идут между кланами. Воровской мир продолжал жить. Но Григорий больше не был его частью.

Он остался вором в законе по статусу, но не по жизни. Корона осталась, но трон давно пуст. В 2013 году ему исполнилось 54 года. Здоровье сдавало все быстрее. Спина болела постоянно, особенно по утрам. Зубов почти не осталось, те, что были, крошились.

Зрение падало, приходилось щуриться. Врачи в местной поликлинике качали головами. Последствия длительного заключения. Григорий кивал, принимал таблетки, жил дальше. Жаловаться не привык. Однажды вечером в конце 2013 года он сидел на берегу.

 

Смотрел на море. Солнце садилось, окрашивая воду в красный. Чайки кричали. Вспоминал. Зону, село Заречное. Хмыря, который постучал в дверь. Тот день в сарае. Все, что было, привело его сюда. К морю. К одиночеству. К тишине, которая больше не была тишиной.

Она была результатом. Ценой. Григорий понял тогда окончательно. Он сделал все правильно. Хмырь получил по заслугам. Пулька тоже. Кадык вытянул счастливый билет, потому что испугался вовремя. А сам Григорий, он просто жил по своим правилам.

По понятиям чести. Они были его компасом 20 лет в зоне. И остались до конца жизни на воле. Прошлое не отпускает, но оно и не тянет назад. Оно просто есть. Часть тебя. Татуировки на теле, которые не стереть. Воспоминания, которые не забыть.

Воровская корона — это не привилегия и не почет. Это крест, который несешь до последнего вздоха. Григорий встал с лавочки, пошел домой. Завтра снова смена. Снова ночь в бытовке. Снова тишина. Снова жизнь. Простая, без потрясений.

Именно такая, какую он хотел 6 лет назад в Заречном. Но цена оказалась высокой.