С января — каждый за себя», — сказала свекровь.

«С января — каждый за себя», — сказала свекровь. Муж послушал — и на Новый год получил то, чего не ждал

Запах мандаринов и свежей хвои в тот год не приносил радости. Тридцать первое декабря в квартире Иры и Жени выдалось натянутым, как струна на старой гитаре, готовая вот-вот лопнуть: с утра к ним в гости приехали Вера Игнатьевна и её сестра Люда — и с порога начали командовать, будто это их дом.

За столом, царственно расправив складки на праздничной скатерти, сидела Вера Игнатьевна — хозяйкой в чужой квартире, хотя жила отдельно, в своей. Рядом с ней, поддакивая и звякая ложечкой о фарфор, примостилась её младшая сестра, тётка Люда — женщина грузная, с вечным выражением недовольства на лице и наглыми, бегающими глазками. Люда тоже жила отдельно и приезжала «на праздник» лишь затем, чтобы подпитывать сестру «мудрыми» советами и подталкивать её давить на молодых.

— В общем так, дети, — Вера Игнатьевна промокнула губы салфеткой, словно ставя печать на приговоре. — Время сейчас тяжелое. Цены растут, пенсия не резиновая. Людочка мне глаза открыла. С января — каждый за себя.

Ира замерла с салатницей в руках.

— В каком смысле, Вера Игнатьевна? Мы же с мужем квартплату пополам платим, продукты я покупаю…

— А в таком! — перебила тётка Люда, бесцеремонно поддевая вилкой кусок буженины. — У тебя, Ирка, зарплата в ресторане, чаевые небось. А Женька мой племянник на заводе горб гнет. Вы — семья молодая, а Вера — пожилая женщина. Хватит тянуть с матери. С января — бюджеты раздельные. Твои деньги — твои, Женины — его. А за квартиру будете скидываться по счетчикам. И на продукты — каждый себе.

Ира посмотрела на мужа. Женя, крепкий тридцатилетний мужчина, работавший грузчиком на мебельной фабрике, сидел, уткнувшись в тарелку с холодцом. Он не любил конфликты. Ему было проще промолчать, чем спорить с матерью, которая приехала в гости, но говорила так, будто имеет право решать за них.

— Жень? — тихо спросила Ира. — Ты согласен? Мы же семья. У нас общий котел был.

Женя поднял глаза, полные виноватой тоски, и буркнул:

— Ну, мам говорит, так честнее будет. Экономия, Ир. Попробуем.

Внутри у Иры что-то оборвалось. Она поставила салатницу на стол с таким стуком, что тётка Люда вздрогнула.

— Хорошо, — голос Иры стал ледяным, как январский ветер. — Каждый за себя. Запомните этот день.

Январь выдался снежным и злым. Новая жизнь началась сразу, без раскачки.

Ира работала су-шефом в ресторане «Уют». Работа тяжелая, на ногах по двенадцать часов, жар, пар, но коллектив был душевный. Раньше Ира несла домой сумки с продуктами, готовила ужины из трех блюд, чтобы порадовать мужа, стирала, убирала. Теперь она изменила тактику.

В ресторане сотрудникам полагалось двухразовое питание. Кормили отлично: сытные супы, мясные рагу, свежие салаты. Шеф-повар, дядя Миша, крупный армянин с добрыми глазами, всегда говорил: «Ирочка, кто хорошо работает, тот должен хорошо есть. Бери, не стесняйся, домой возьми».

Но Ира домой не брала. Она стала завтракать, обедать и ужинать на работе. Домой приходила сытая и спокойная. Покупала себе только йогурты на утро, фрукты и хороший чай.

Дома холодильник разделился на полки. Верхняя — Иры. Там стояли баночки с греческим йогуртом, сыр, авокадо. Нижние — Женины. Сначала там лежали пельмени, дешевая колбаса и батон.

Женя, привыкший к домашним котлеткам и наваристым борщам, быстро загрустил. Работа грузчика требует калорий. На одних бутербродах долго не протянешь — сил не будет шкафы ворочать.

— Ир, а ужинать будем? — спросил он как-то, заглядывая в пустую кастрюлю.

— Я поела на работе, Жень. У нас же раздельный бюджет. Каждый кормит себя сам. Свари себе макароны.

Женя понуро жевал пустые макароны, а Ира, нанеся маску на лицо, читала книгу. Она вдруг поняла, сколько свободного времени у неё появилось. Не надо стоять у плиты, не надо мыть горы жирной посуды. Деньги, которые раньше уходили в «общую дыру», стали оседать на её карте. Ира купила себе новые зимние сапоги, о которых мечтала два года, и записалась на массаж.

Через две недели Женя нашел выход. Он стал ездить ужинать к маме.

Вера Игнатьевна сначала торжествовала. Сын при ней! Люда хвалила: «Вот видишь, прибежал к мамке, не кормит его эта вертихвостка».

Но радость длилась недолго.

Женя — мужчина здоровый, аппетит у него волчий. Приезжая после смены, он съедал половину кастрюли супа, просил добавки второго, пил чай с печеньем.

— Мам, а есть еще котлетки? — спрашивал он, вытирая хлебом тарелку.

Вера Игнатьевна поджимала губы. Пенсия у неё была неплохая, но и запросы имелись, а кормить взрослого мужика каждый день «на убой» в её планы не входило. Продукты таяли на глазах. Мясо, масло, овощи — всё улетало в бездонную пропасть Жениного желудка.

К концу февраля Вера Игнатьевна взвыла. Тётка Люда, заглянувшая в гости, застала сестру у плиты — красную, потную и злую.

— Верка, ты чего такая замученная?

— Да Женька этот! — в сердцах бросила поварешку Вера Игнатьевна. — Жрет как не в себя! Я только наготовлю на три дня — он за вечер всё сметает. У меня уже денег на лекарства не остается, всё в унитаз спускаем!

— Так скажи ему пусть денег даёт! — подначила Люда.

— Сыну родному? Неудобно… Это всё Ирка, змея! Это она его голодом морит, чтобы мне насолить!

Развязка наступила в первое воскресенье марта.

Ира была дома одна, наслаждалась тишиной и перебирала вещи в шкафу. В дверь позвонили. На пороге стояла Вера Игнатьевна. Без приглашения, в грязных сапогах она прошла прямо на кухню.

— Ты что это удумала, милочка? — начала она с порога, не здороваясь. — Мужика голодом моришь? Он у меня скоро жить останется, потому что дома шаром покати!

Ира спокойно налила себе воды.

— Вера Игнатьевна, это было ваше решение. «Каждый за себя». Я работаю в ресторане, меня там кормят. Женя работает на заводе, получает зарплату. Пусть покупает и готовит. Или в столовую ходит. Я ему не прислуга.

— Ты жена! — взвизгнула свекровь, брызгая слюной. — Твоя обязанность — кормить мужа! Я вот отца его всю жизнь кормила!

— А вы мне не тычьте, — Ира поставила стакан. Голос её был тихим, но твердым. — Вы сами разрушили нашу семью своим жадным советом. Вам денег жалко стало? Или власти захотелось?

— Ты… ты неблагодарная! — задохнулась Вера Игнатьевна. — Я Жене скажу, он с тобой разведется! Ты плохая хозяйка!

И тут Иру прорвало. Накопившаяся за годы обида, усталость от бесконечных придирок, от безволия мужа — всё выплеснулось наружу.

— Я плохая? — Ира шагнула к свекрови. Та испуганно попятилась. — Нет, Вера Игнатьевна. Это вы — плохая мать. Вы воспитали не мужчину, а бытового инвалида и тряпку! Он шагу ступить без вас не может. Чуть что — к маме за юбку прятаться. Вы гордитесь тем, что он у вас ест? Так кормите! Это ваш «продукт». Вы же хотели, чтобы он был при вас? Получайте. А я устала. Я не нанималась обслуживать взрослого детину, который даже за жену заступиться не может, когда её грязью поливают.

Свекровь выскочила из квартиры, как ошпаренная, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Вечером Ира почувствовала себя плохо. Закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Она думала — давление от скандала. Но утром, едва открыв глаза, поняла: это другое. Знакомое по рассказам подруг, но такое неожиданное чувство. Тест, купленный в аптеке по дороге на работу, показал две четкие полоски.

Ира сидела на краю ванны и плакала. От счастья и от ужаса. Как растить ребенка в такой обстановке? С мужем, который слушает маму, и со свекровью, которая её ненавидит?

Женя вернулся домой поздно. Он был мрачнее тучи. Мать уже успела позвонить и в красках расписать, как Ира её оскорбила, выгнала и чуть ли не с кулаками набросилась.

— Ира, нам надо поговорить, — начал он сурово, входя в комнату. — Мама сказала…

Ира подняла на него заплаканные глаза. В руках она сжимала белый пластиковый тест.

— Жень, сядь.

Он осекся. Увидел её бледное лицо, дрожащие руки.

— Что случилось? Заболела?

— Я беременна, Жень. Шестая неделя.

Тишина в комнате стала густой, ватной. Женя смотрел на тест, потом на Иру. В его глазах происходила сложная работа мысли. Он вспомнил, как мать сегодня кричала в трубку: «Гони её! Она тебе не пара!». Вспомнил, как Ира последние месяцы молча терпела его безденежье и бытовую беспомощность, как она одна тянула этот холодный быт.

И вдруг мозаика сложилась. Он понял, какой мелочной была возня с «раздельным бюджетом». Как глупо и подло было оставлять жену одну, убегая есть борщ к маме, вместо того чтобы купить кусок мяса и приготовить ужин вдвоем. Он понял, что мог потерять их — Иру и этого маленького, еще не рожденного человека.

— Беременна… — прошептал он. — Ирка… Мой?

— Наш, дурак, — всхлипнула Ира.

Женя опустился перед ней на колени. Он, здоровый мужик, грузчик, который таскал диваны на пятый этаж, уткнулся лицом ей в колени и его плечи затряслись.

— Прости меня, — глухо, сквозь слезы, произнес он. — Прости, что я такой идиот. Прости, что позволил им вмешиваться. Я же не знал… Я думал, так надо, мама же добра желает…

Ира гладила его по жестким волосам, и у самой катились слезы.

На следующий день Вера Игнатьевна позвонила сыну, готовая к новому раунду обвинений.

— Женя, ты разобрался с этой хамкой?

— Мама, — голос Жени был таким стальным, каким Вера Игнатьевна его никогда не слышала. — Закрой рот.

— Что?! — задохнулась она. — Ты как с матерью разговариваешь? Это всё она тебя научила!

— Слушай меня внимательно, — перебил Женя. — Ира — моя жена. Она носит моего ребенка. Если ты или тётка Люда скажете про неё хоть одно кривое слово, если вы сунетесь в нашу семью с советами или претензиями — вы меня больше не увидите. Никогда. Ты меня поняла?

В трубке повисла тишина.

— Женечка… внук?

— Внук или внучка — не твое дело, пока ты не научишься уважать их мать. Всё. Мы живем своей головой. И бюджет у нас теперь общий, как у нормальных людей. А ты свои деньги трать на себя и на Люду. Не звони нам пока. Я сам позвоню, когда буду готов.

Он нажал отбой. Руки у него дрожали, но на душе было чисто и светло, как после грозы.

Вечером он пришел домой с огромным букетом белых хризантем — Ира их обожала. И с полными пакетами продуктов: говядина, фрукты, творог.

— Это что? — улыбнулась Ира, встречая его в прихожей.

— Это, Ириша, семья, — он подхватил её на руки, осторожно, словно хрустальную вазу, и закружил по комнате. — Я теперь сам готовить буду. Мужики на заводе научили мясо выбирать. Главное, говорят, на срез смотреть — чтобы волокна были упругие и цвет не темный, а такой, алый. И мариновать в кефире. Будешь шашлык?

— Буду, — засмеялась Ира.

Справедливость — это не когда наказывают виновных. Справедливость — это когда люди прозревают и начинают ценить то, что у них есть.

Вера Игнатьевна присмирела. Тётка Люда пыталась было язвить, но сестра её быстро осадила: страх потерять единственного сына и не увидеть внука оказался сильнее сестринского влияния. Она боялась лезть к молодым.

А через семь месяцев у Иры и Жени родился мальчик, крепыш, весь в отца. И когда свекровь робко пришла на выписку, стоя в сторонке с пакетиком подарков, Женя сам подозвал её, но Иру за руку держал крепко, не отпуская ни на миг. Граница была прочерчена, и нарушать её больше никто не смел.

 

Рождение сына не стало волшебной кнопкой «всё хорошо». Оно стало лакмусовой бумажкой.

Мальчика назвали Мишей — в честь дяди Миши из ресторана «Уют», который, узнав о беременности Иры, три месяца тайком складывал ей в сумку контейнеры с индейкой, печенью и творожной запеканкой, ворча: «Ребёнок должен расти на нормальном белке, а не на нервной почве».

Женя присутствовал на родах. Не из геройства — из страха. Он боялся снова оказаться где-то «в стороне», как раньше. И когда впервые услышал крик сына, в нём что-то окончательно перестроилось. Не громко, не пафосно. Просто щёлкнуло.

Дом после выписки стал другим. Не тише — наоборот. Но устойчивее.

Женя взял отпуск. Не «помогать», а жить в этом. Менять подгузники, стерилизовать бутылочки, укачивать по ночам. Он впервые увидел, что такое настоящая усталость — не после разгрузки шкафа, а после трёх часов сна и бесконечного плача.

— Как ты раньше всё это одна тянула? — спросил он однажды, глядя на Иру с искренним ужасом.

— Молча, — ответила она. — Потому что спорить было нельзя.

Он понял.

Вера Игнатьевна первое время вела себя тише воды. Приходила редко, звонила осторожно.

Но характер — не простуда. Он не проходит сам.

Однажды, когда Мише было три месяца, она пришла без предупреждения. Ира как раз укладывала ребёнка.

— Я ненадолго, — шепнула свекровь, но уже через пять минут стояла над кроваткой и цокала языком. — Одеяло тонкое. Простудится. Ира, ты его неправильно держишь, голову выше надо. А пеленки у вас какие-то современные, раньше всё проще было…

Женя вышел из кухни.

Он не кричал. Не скандалил.

— Мама, — спокойно сказал он, — если ты пришла помогать — помогай. Если контролировать — дверь там.

Вера Игнатьевна замерла. Сын не повышал голос. Но в нём не было прежнего мальчика.

— Я же как лучше…

— Для кого лучше? — спросил он.

Она впервые не нашлась, что ответить.

С того дня правила стали простыми:

— визиты по договорённости;

— советы — только по запросу;

— критику — при себе.

Люда пару раз пыталась разжечь старое.

— Верка, да ты что, под каблук его отдала! Он теперь с ней шепчется, как заговорщик!

Но Вера Игнатьевна уже видела внука. И страх потерять его был сильнее гордости.

Самое интересное началось летом.

Женя, неожиданно для самого себя, подал заявку на повышение. Не временное. Настоящее. Он записался на курсы при заводе, стал оставаться после смены, разбираться в логистике, в учёте. Оказалось, мозг у него есть — просто раньше им не пользовались.

— Я не хочу, чтобы Миша рос и видел, как отец только тяжести таскает, — сказал он Ире. — Хочу, чтобы он видел, как можно расти.

Ира слушала и не вмешивалась. Она научилась главному: не тащить за собой взрослого человека. Только идти рядом.

Через четыре месяца его перевели в бригадиры. Зарплата выросла. Небо не упало.

Вечером они сидели на кухне — Миша спал в кроватке, окно было открыто, пахло липой.

— Знаешь, — сказал Женя, — если бы мама тогда не сказала про «каждый за себя», я бы, может, так и жил. Ел твои борщи, ездил к ней, ворчал на жизнь.

— Иногда плохие решения приводят к правильным последствиям, — улыбнулась Ира.

— Ты ведь тогда могла уйти.

— Могла.

Он посмотрел на неё долго.

— Почему не ушла?

Ира подумала.

— Потому что я хотела не победить, а понять. И чтобы ты понял.

Он кивнул. И впервые за долгие годы в их тишине не было напряжения.

Осенью случился второй перелом.

Вера Игнатьевна упала в подъезде — поскользнулась. Ничего серьёзного, ушиб бедра, но ходить было трудно. Люда помогать не рвалась — у неё «давление» и «спина».

Женя не раздумывал. Он взял отгулы и стал ездить к матери — продукты, аптека, уборка.

Ира не возражала.

Однажды Вера Игнатьевна тихо сказала:

— Ир… ты не злишься, что он ко мне ездит?

Ира удивилась.

— А должна?

— Ну… после всего.

Ира поставила на стол контейнер с супом.

— Вы его мать. Это нормально. Ненормально — когда мать решает, как ему жить.

Вера Игнатьевна долго молчала.

— Я боялась, — вдруг сказала она. — Что он уйдёт от меня. Что ты его заберёшь.

Ира мягко усмехнулась.

— Мужчина — не чемодан. Его нельзя «забрать». Он сам идёт.

Это был первый честный разговор между ними.

Не дружба. Не тепло. Но перемирие.

К Новому году прошёл ровно год с того самого «каждый за себя».

Стол снова накрывали у Иры и Жени. Миша уже пытался стоять, держась за диван. Вера Игнатьевна пришла с пирогом. Без Люды.

— Можно? — спросила она на пороге.

— Можно, — ответила Ира.

За столом было спокойно. Без директив. Без подколов.

Когда куранты пробили двенадцать, Женя встал.

— Хочу сказать тост, — произнёс он. — Год назад мы чуть не стали «каждый за себя». Спасибо, что этого не случилось. Потому что семья — это не когда кто-то главный. Это когда никто не лишний.

Он посмотрел на мать.

— И спасибо, что ты научилась отпускать.

Вера Игнатьевна кивнула. Глаза у неё были влажные.

Миша хлопнул ладошками, будто подтверждая.

Ира поймала взгляд мужа. В нём не было прежней растерянности. Только зрелость.

Иногда, чтобы построить семью, её сначала приходится почти разрушить.

Иногда, чтобы мужчина стал отцом, ему нужно перестать быть сыном.

А иногда фраза «с января — каждый за себя» оборачивается тем, что в итоге каждый понимает: по-настоящему выживают только те, кто вместе.

И больше никто в этом доме не путал экономию с жадностью.

И любовь — с властью.