Хватит притворяться больной!

— Хватит притворяться больной! У тебя всего лишь тридцать восемь, а в раковине гора посуды. Встала, выпила таблетку и пошла мыть, я не нанимался за тобой ухаживать!

— Хватит притворяться больной! У тебя всего лишь тридцать восемь, а в раковине гора посуды. Встала, выпила таблетку и пошла мыть, я не нанимался за тобой ухаживать!

Голос мужа грохотал где-то над ухом, словно кузнечный молот. Я с трудом разлепила глаза. Веки были тяжелыми, горячими, будто налитыми свинцом. Озноб бил так, что зубы выстукивали дробь, а пуховое одеяло казалось тонкой простынкой на ветру.

— Сережа, — прохрипела я, пытаясь сглотнуть колючий ком в горле. — У меня температура… Мне плохо. Дай воды, пожалуйста.

— Воды ей! — Сергей резко сдернул с меня одеяло. Холодный воздух квартиры обжег разгоряченную кожу. — А мне кто ужин даст? Я с работы пришел, голодный как волк, а она тут валяется! В доме свинарник! Ты баба или кто? Обязанности свои забыла?

Я сжалась в комок, пытаясь сохранить остатки тепла. Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные пятна.

— Вставай, кому говорю! — он пнул край кровати. — Нечего тут комедию ломать. Тридцать восемь — это не смерть. Я вон с тридцать семь и пять на работу ходил, и ничего, не развалился. А ты дома сидишь, выходной у нее, видите ли, и даже макароны сварить не можешь!

— Я не могу встать… — шепнула я, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза.

— Не можешь? Значит, заставим!

Он схватил меня за руку и рывком потянул на себя. Мир качнулся и перевернулся.

***

А ведь я его любила. Или думала, что любила. Жалела — точно.

Мы живем вместе семь лет. Квартира моя, досталась от бабушки. Старенькая «двушка», но своя, без ипотек. Я работаю старшим администратором в медицинском центре. Работа на ногах, нервная, пациенты разные бывают, к вечеру спина гудит так, что выть хочется. Но зарплата хорошая, стабильная.

А Сережа… Сережа — «непризнанный гений». По образованию инженер, но по специальности работать ему «скучно и мало платят». Последние два года он «таксует». На моей машине, между прочим. Кредит за которую плачу я.

Только вот денег с этого таксования я не вижу.
— Лен, ну бензин подорожал, — разводит он руками.
— Лен, масло поменять надо, запчасти конских денег стоят.
— Лен, гаишники оштрафовали ни за что!

В итоге его «заработка» хватает ему на сигареты, пиво и обеды в кафешках, пока он ждет заказы. А коммуналку, продукты, бытовую химию и тот самый кредит тяну я.

Дома он — царь и бог. Приходит, бросает куртку на пуфик в прихожей (хотя вешалка в полуметре), разувается посреди коридора и идет на диван.
— Я устал, я за рулем, у меня стресс, — заявляет он и включает телевизор или утыкается в телефон.

А я, придя после двенадцатичасовой смены, встаю к плите. Потому что «мужчину надо кормить мясом», потому что «пельмени из магазина — это отрава», потому что «у меня от твоей быстрой еды изжога».

И я готовила. Стирала его носки, которые находила под диваном, за креслом, а однажды даже на кухонном столе. Мыла за ним посуду, потому что «не мужское это дело — в жире ковыряться».

Вчера я почувствовала себя плохо еще на работе. Домой приползла уже в бреду. Упала на кровать, даже не раздевшись. Сережа пришел поздно, навеселе, увидел, что ужина нет, поворчал, съел бутерброды и завалился спать. А утром ушел, даже не спросив, жива ли я.

И вот он вернулся.

***

Он тащил меня на кухню, как нашкодившего щенка. Ноги мои подкашивались, голова гудела колоколом.

— Смотри! — он ткнул меня носом в раковину. — Смотри, во что ты превратила кухню!

В раковине высилась гора посуды. Грязные тарелки с засохшим кетчупом, жирная сковорода, кружки с недопитым чаем, в котором уже плавали окурки. На столе — крошки, пятна от пролитого пива, пустая коробка из-под пиццы (видимо, вчера он все-таки заказал себе еду, но мне не предложил).

Запах стоял невыносимый. Кислый запах грязной посуды смешивался с ароматом перегара, исходящим от мужа.

— Я… я это не пачкала, — прошептала я, опираясь о столешницу, чтобы не упасть. — Я два дня ничего не ела… Это твоя посуда, Сережа.

— Моя?! — взревел он. — Ах ты, неблагодарная! Я работаю, деньги в дом несу, а ты мне будешь указывать, чья посуда? Твое дело — мыть! Твое дело — обеспечивать уют! А ты что? Лежишь, тушу свою греешь?

Он схватил со стола грязную кружку и швырнул ее в раковину. Осколки брызнули во все стороны. Один маленький кусочек керамики отскочил и царапнул мне щеку. Я почувствовала, как по коже потекла тонкая струйка крови.

— Мой! — заорал он. — Сейчас же! И чтобы через час был борщ! А не сваришь — я твой телефон об стену разобью, чтобы ты скорую себе не вызвала. Лечись трудом, говорят, помогает!

И тут он сделал то, что стало последней каплей.

На столе стояла моя любимая орхидея. Единственное живое существо в этом доме, кроме меня, которое не требовало, а просто цвело. Сережа, размахивая руками, задел горшок. Цветок упал на пол, рассыпав землю и кору по линолеуму. Нежный стебель с белыми бутонами надломился.

— Ой, да и хрен с ним, с веником твоим! — рявкнул он, увидев мой взгляд. — Мусор только от него. Давай, убирай это тоже!

Я смотрела на сломанный цветок. На грязную жирную гору в раковине. На красное, потное лицо мужа, в котором не было ни капли сочувствия, только злоба и желание утвердиться за счет слабого.

Внутри меня, сквозь жар лихорадки, вдруг поднялась ледяная волна. Она остудила голову, уняла дрожь в руках. Это была ярость. Чистая, дистиллированная ярость человека, которого загнали в угол.

— Убирать, значит? — тихо спросила я.

— Что ты там мямлишь? Громче говори! — он шагнул ко мне, нависая.

— Я говорю: будет тебе уборка.

Я развернулась, взяла со стола тяжелую чугунную сковородку (ту самую, которую он поленился помыть и оставил на столе). Жир капал с нее на пол, но мне было плевать.

— А ну отошел, — сказала я. Голос был хриплым, но таким страшным, что Сергей попятился.

— Ты че, Ленка? Ты че удумала? Положи сковороду!

Я прошла мимо него в коридор. Он, ошарашенный, посеменил следом.

Я открыла шкаф-купе. Выдернула с вешалки его любимую кожаную куртку. Швырнула на пол. Следом полетели джинсы, рубашки, свитера.

— Ты че творишь, дура?! — взвизгнул он. — Это мои вещи!

— Вот именно! — рявкнула я, чувствуя, как адреналин заменяет мне силы. — Это мусор! В моем доме! И я начинаю генеральную уборку!

Я метнулась в кладовку, схватила рулон больших черных мешков для мусора. Вернулась, расправила один и начала с остервенением запихивать туда его одежду. Прямо с вешалками. Прямо комом.

— Стой! Не смей! — он кинулся ко мне, пытаясь вырвать пакет.

Я размахнулась сковородкой. Не ударила, нет. Просто показала, что готова. Жир с края сковороды брызнул ему на светлую футболку.

— Только тронь, — прошипела я. — Я сейчас полицию вызову. И скажу, что ты меня избил. Царапина на лице есть. Синяки на руке, где ты меня тащил, — уже проступают. Ты знаешь, Сережа, как у нас к домашним тиранам относятся? Тебя в обезьянник заберут до выяснения. А я сниму побои.

Он замер. В его глазах появился животный страх. Он знал, что я работаю в медцентре, знал, что справку мне дадут любую и по всем правилам.

— Лен, ну ты чего… Ну погорячился я… Ну температура у тебя, бредишь… Давай я сам помою, а? — заскулил он, меняя тон с господского на холопский.

— Поздно, Сережа. Поезд ушел. И такси твое уехало.

Я завязала первый мешок и швырнула его к входной двери. Принялась за второй. Сгребла с полки его обувь. Грязные кроссовки полетели вперемешку с зимними ботинками.

— Ключи от машины, — потребовала я, не прекращая паковать его барахло.

— Лен, ну мне работать надо…

— Ключи! — я гаркнула так, что у самой в ушах зазвенело. — Машина на меня оформлена! Кредит на мне! Ты больше к ней не прикоснешься!

Он дрожащими руками достал брелок из кармана джинсов и положил на тумбочку.

— Вон, — я открыла входную дверь настежь. — Забирай свои мешки и выметайся.

— Куда я пойду? Ночь на дворе! Зима!

— К маме своей иди! Она тебя пожалеет! Скажет, какая жена плохая, не захотела с температурой сорок тебе, борову здоровому, тарелку помыть! Вон!

Я начала выталкивать мешки на лестничную площадку.

— Ты пожалеешь! — злобно прошипел он, хватая куртку, которая не поместилась в пакет. — Приползешь еще! Кому ты нужна, больная и старая!

— Уж точно не тебе, дармоед!

Я вытолкнула его в спину. Он споткнулся о порог, чуть не упал, схватил свои мешки.

— Стерва! — крикнул он уже с лестницы. — Психопатка!

— Ключи от квартиры! — вспомнила я.

— Подавись!

Связка ключей звякнула о кафельный пол подъезда.

Я захлопнула дверь.
Закрыла на верхний замок. На нижний. На задвижку.

Прислонилась спиной к холодному металлу двери и сползла на пол.

Сковородка выпала из руки, глухо ударившись о ламинат.

Меня трясло. Зубы стучали так, что казалось, сейчас раскрошатся. Но это был уже не только озноб от болезни. Это был отходняк.

Я сидела в темном коридоре, среди разбросанной земли от орхидеи, и плакала. Не от жалости к нему. И не от жалости к себе. Я плакала от облегчения.

Как будто огромный, вонючий нарыв, который мучил меня годами, наконец-то вскрылся.

Потом я нашла в себе силы встать.
Выпила жаропонижающее.
Заказала доставку еды — куриный бульон и пиццу. Дорого? Плевать. Я сэкономила на содержании здорового мужика.

Зашла на кухню. Сгребла всю грязную посуду — ту самую гору — в мусорный пакет. Вместе с тарелками. Вместе с вилками.
Мне не жалко. Я куплю новые. Чистые. Свои.

Вытерла пол. Подняла орхидею. Поставила ее в банку с водой — может, еще даст корни. Она живучая. Как и я.

Через час курьер привез еду. Я ела горячий бульон, сидя в чистой постели, и смотрела, как за окном падает снег.

Телефон разрывался от звонков свекрови. Я видела ее имя на экране и чувствовала… ничего. Просто пустоту.
Я нажала кнопку «Заблокировать».

В квартире было тихо. Воздух стал чище — запах перегара и дешевых сигарет выветривался через открытую форточку.

Я была больна, у меня была температура, но я чувствовала себя абсолютно, невероятно здоровой. Потому что главную заразу из своей жизни я только что выставила за дверь.

 

Ночью температура всё-таки подскочила почти до сорока.

Я просыпалась каждый час — то от озноба, то от жара. Простыня прилипала к телу, волосы намокли, как после дождя. В полусне мне мерещилось, будто Сергей ломится в дверь, гремит замками, орёт своим прокуренным голосом. Я вздрагивала, вскакивала — и понимала, что в квартире тихо.

Тихо.

Никто не топает.

Никто не хлопает дверцами шкафов.

Никто не рычит: «Чего лежишь?»

Только ветер за окном и редкий звук машин с проспекта.

Утром я всё-таки вызвала врача. Не скорую — просто дежурного терапевта. На работе меня знали, и через пару часов ко мне приехала Лена из нашего центра. Осмотрела, покачала головой:

— Лен, ты с такой температурой ещё вчера работать должна была прекратить. Горло ужасное, бронхи свистят. Неделя минимум дома.

Я кивнула. Неделя дома…

Раньше эта мысль меня бы испугала. Сергей ведь не переносил, когда я «бездельничаю». Обязательно нашёл бы, за что упрекнуть.

Теперь — некому.

— Ты одна? — осторожно спросила Лена, оглядывая прихожую. — А где твой…?

— Больше не мой, — спокойно сказала я.

Она приподняла брови.

— Выгнала.

И вдруг я улыбнулась. Впервые за, кажется, несколько лет — не из вежливости, не из привычки сглаживать углы, а по-настоящему.

Лена присела на край стула:

— Он что, опять?

Я кивнула.

Рассказывать всё не хотелось. Слова были тяжёлые, как мокрые тряпки. Но она всё поняла и без подробностей.

— Правильно сделала, — тихо сказала она. — Ты знаешь, сколько к нам приходит женщин с переломами, сотрясениями, с выбитыми зубами? А начиналось всё с «помой посуду, не притворяйся больной».

Я знала. Слишком хорошо знала.

Когда она ушла, я долго сидела на кухне. Смотрела на пустую раковину. На чистую столешницу. На орхидею в банке — стебель безжизненно поник, но листочки оставались зелёными.

«Живучая», — повторила я про себя.

Сергей объявился на третий день.

Сначала сообщения.

«Ты перегнула. Давай поговорим».

«Я остыл. Ты тоже».

«Это наша квартира, между прочим. Я тут семь лет жил».

«Ты без меня пропадёшь».

Я не отвечала.

Потом он пришёл.

Звонок в дверь — долгий, настойчивый. Я стояла в коридоре, слушала. Не открывала.

— Лен! Открой! Хватит цирк устраивать!

Я молчала.

— Соседи уже смотрят! Ты позоришь меня!

Смешно. Позорит его — закрытая дверь. Не его крики, не его угрозы, не его пьянство.

— Я знаю, что ты дома! — голос стал злее. — Думаешь, я не войду? У меня ключ…

Он замолчал. Видимо, вспомнил, что ключей у него больше нет.

Я подошла к двери, но не открыла. Сказала через металл:

— Уходи, Сергей. Иначе я вызываю полицию.

Пауза.

— Ты серьёзно? — в голосе мелькнуло неверие.

— Абсолютно.

Он ещё минут пять ругался, потом спустился по лестнице, громко топая.

Я выдохнула.

Страха не было. Было странное спокойствие. Как после операции — боль ещё чувствуется, но главное уже сделано.

На работе новость разлетелась быстро. Кто-то сочувствовал, кто-то удивлялся:

— А мы думали, у вас всё нормально…

Нормально.

Слово, которое может скрывать всё что угодно.

Вечером позвонила его мать.

Я не взяла трубку. Но она писала:

«Как тебе не стыдно?»

«Мой сын из-за тебя ночует у друзей».

«Ты обязана принять мужа обратно».

Обязана.

Я перечитала сообщение раз десять. И вдруг поняла — всё, что держало меня рядом с Сергеем, строилось на этом слове. Обязана готовить. Обязана терпеть. Обязана понимать. Обязана прощать.

А он?

Он никому ничего не был обязан.

Я набрала номер свекрови.

— Слушаю, — сухо ответила она.

— Валентина Петровна, — сказала я спокойно. — Ваш сын больше не живёт в моей квартире. Если он попытается войти без моего разрешения — я подам заявление. Это не обсуждается.

— Да как ты смеешь?! Он мужчина!

— Именно, — ответила я. — Пусть ведёт себя как мужчина.

И отключила.

Руки дрожали, но внутри было светло.

Через неделю я полностью выздоровела.

И вдруг поняла, что не помню, когда в последний раз чувствовала столько энергии.

Я начала с малого.

Сменила замки.

Поменяла шторы — выбрала светлые, молочные.

Выбросила старый диван, на котором Сергей проводил вечера, и заказала компактный столик и кресло.

Впервые за много лет я переставляла мебель не под чьи-то привычки, а под свои.

В субботу ко мне пришли подруги. Мы пили вино, ели сыр, смеялись.

— Слушай, — сказала Катя, оглядывая кухню, — у тебя даже воздух другой.

Я усмехнулась:

— Проветрила.

Мы не обсуждали его долго. Он словно стал персонажем из старой жизни, почти нереальным.

Но через месяц случилось то, чего я не ожидала.

Мне позвонили из банка.

— Елена Андреевна, ваш супруг пытался получить доступ к информации по автокредиту…

— Он мне не супруг, — спокойно ответила я. — Мы в процессе развода.

Да. Развода.

Я подала документы через две недели после того вечера со сковородкой.

Сергей сначала угрожал:

— Я отсужу половину квартиры!

Потом просил:

— Лен, ну зачем официально? Давай просто поживём отдельно…

Но квартира была моей — дарственная от бабушки. Он знал это. Просто надеялся на мою мягкость.

Суд прошёл быстро.

И когда судья спросила:

— Согласны ли вы на расторжение брака?

Я ответила:

— Да.

Без дрожи. Без слёз.

Просто «да».

Прошло полгода.

Орхидея дала новый побег.

Я пересадила её в свежий горшок. Теперь она стояла на подоконнике и выпускала нежные зелёные стрелки — тонкие, но упрямые.

Я тоже изменилась.

Записалась в спортзал.

Купила новое пальто.

Начала откладывать деньги — не «на чёрный день», а на отпуск.

Иногда по вечерам я ловила себя на странном ощущении: тишина больше не давила. Она стала другом.

Однажды в супермаркете я случайно столкнулась с Сергеем.

Он выглядел хуже. Помятый, раздражённый. Рядом стояла какая-то девушка — молоденькая, с уставшим взглядом.

Он увидел меня и замер.

— Привет, — сказал неловко.

— Привет, — спокойно ответила я.

Он посмотрел на меня внимательнее. Наверное, заметил, что я больше не сутулюсь. Что я не опускаю глаза. Что в моём голосе нет привычной виноватости.

— Ты… хорошо выглядишь, — пробормотал он.

— Спасибо.

Мы стояли несколько секунд.

— Может, кофе как-нибудь? — вдруг спросил он.

Я улыбнулась.

— Нет, Сергей. У меня нет времени на старые привычки.

И пошла дальше, к кассе.

Сердце не колотилось.

Руки не дрожали.

Внутри не было ни боли, ни злости.

Только лёгкость.

Иногда я думаю о той ночи.

О сковородке.

О разбитой кружке.

О сломанной орхидее.

Если бы он тогда просто принёс воды…

Если бы сказал: «Лен, лежи, я сам всё сделаю»…

Но, наверное, тогда я бы так и не проснулась.

Иногда болезнь — это сигнал.

Иногда температура — это не только про вирус. Это про точку кипения.

И когда кто-то орёт:

«Встань и мой посуду!»

Ты можешь действительно встать.

Но не к раковине.

А к двери.

И открыть её — чтобы выпустить из своей жизни того, кто давно стал ядом.

Теперь в моей квартире тихо.

Чисто.

Светло.

И если я болею — я лежу. Пью чай. Забочусь о себе.

Потому что я больше никому не обязана быть удобной.

Я обязана быть живой.