я не обязан кормить чужого нахлебника!

— Твой сын слишком много ест, я не обязан кормить чужого нахлебника! Пусть валит к своему отцу или идет вагоны разгружать.

 

Я застыла с поварешкой в руке, не веря своим ушам. Борщ в кастрюле тихо булькал, распространяя по кухне уютный аромат чеснока и зелени, но этот уют был мгновенно разбит вдребезги.

— Твой сын слишком много ест, я не обязан кормить чужого нахлебника! Пусть валит к своему отцу или идет вагоны разгружать. В моем доме он куска хлеба больше не получит!

Олег стоял в дверном проеме, подбоченившись. Его лицо было красным, глаза злыми, а изо рта пахло вчерашним перегаром. Он только что проснулся — в два часа дня — и сразу начал с претензий.

— Что ты сказал? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна. — Мой сын — нахлебник?

— А кто он? — Олег сплюнул на пол (на мой чистый пол!). — Жрет как не в себя! Котлеты вчера были — где они? Нету! Колбасу купил — нету! Я пашу как вол, а этот лоб шестнадцатилетний только холодильник опустошает!

— Ты пашешь? — я усмехнулась. — Олег, ты не работаешь полгода. Ты лежишь на диване и играешь в танчики. Продукты покупаю я. Квартиру оплачиваю я. Одеваю нас всех я. А ты только требуешь.

— Не попрекай меня куском! — взвизгнул он. — Я мужчина! У меня временные трудности! А твой Димка — паразит. Пусть идет работать! В «Макдак», на стройку, куда угодно! Чтобы я его за столом больше не видел! Иначе вышвырну обоих!

Он развернулся и пошел в зал, шаркая стоптанными тапками. Плюхнулся на диван, который давно промялся под его весом, и включил телевизор на полную громкость.

***

Я опустилась на табуретку. Руки дрожали.

Димка, мой сын от первого брака, — золотой ребенок. Учится в физмат-лицее, идет на медаль. По вечерам подрабатывает: чинит компьютеры соседям, выгуливает собак. Он никогда не просит лишнего. Джинсы носит третий год, телефон старенький. А ест… Ну да, ест. Растущий организм, спорт, учеба.

А Олег? Мы живем вместе два года. Сначала он казался нормальным. Работал таксистом, дарил цветы. А потом «сломалась машина», «злые гаишники лишили прав» (на самом деле — за пьянку), «начальник — козел». И он осел дома.

Я работаю медсестрой в частной клинике. Смены по 12 часов, иногда сутками. Прихожу домой — ног не чувствую. А дома меня ждет «вторая смена». Уборка, готовка, стирка его вонючих носков, которые он разбрасывает по всей квартире.

В раковине — гора посуды. На столе в зале — батарея пустых пивных банок и гора окурков в пепельнице. Вонь стоит такая, что хоть топор вешай.

И вот этот человек смеет называть моего сына нахлебником?

Димка сейчас в школе. Слава богу, он этого не слышал. Он и так старается лишний раз не выходить из комнаты, когда Олег дома. Ест бутерброды всухомятку, лишь бы не пересекаться с отчимом на кухне.

А вчера… Вчера я нашла у Димки в рюкзаке чек из магазина. Хлеб, молоко, дешевые сосиски. Он потратил свои заработанные копейки, чтобы купить продукты домой. Потому что Олег сожрал всё, что я приготовила на два дня, и холодильник был пуст.

***

Вечером Димка пришел домой. Тихонько проскользнул в свою комнату. Я зашла к нему. Он сидел за уроками, грыз яблоко.

— Привет, мам.

— Привет, сынок. Есть хочешь? Я борщ сварила.

— Не, мам, спасибо. Я в столовке поел.

Врет. Я знаю, что он экономит на обедах, чтобы купить себе новые кеды.

Вдруг из зала раздался грохот. Потом звон разбитого стекла. И мат.

Я выскочила в коридор.

Олег стоял посреди комнаты. Рядом валялись осколки моего ноутбука. Того самого, на котором Димка делал проекты для школы. Того самого, за который я еще плачу кредит.

— Что ты наделал?! — закричала я.

— А нечего свои гаджеты где попало бросать! — рявкнул Олег. — Я шел, споткнулся! И вообще, почему интернета нет? Я в рейд не могу выйти! Твой щенок пароль сменил?

— Какой пароль? Я просто не заплатила за интернет! Денег нет! Ты пропил последние две тысячи, которые я отложила!

— Ах ты, сука… — он шагнул ко мне, замахнулся. — Деньги зажала? Для мужа?

Димка вылетел из комнаты. Встал между нами. Худой, высокий, в очках. Но в глазах — такая решимость, что мне стало страшно.

— Не трогай маму, — тихо сказал он.

— О, защитник выискался! — загоготал Олег. — А ну пшел вон, сопляк! Пока я тебе хребет не сломал!

Он толкнул Димку в грудь. Сын отлетел к стене, ударился головой. Очки слетели, упали на пол. Хруст.

Олег наступил на них. С хрустом раздавил оправу.

— Вот так! Будешь знать, как на отца пасть разевать!

Димка сполз по стене, держась за голову. На лбу наливалась шишка.

В этот момент во мне что-то умерло. Умерла жалость. Умерла надежда, что «все наладится». Умер страх.

Осталась только ярость. Холодная, белая ярость.

— Ты назвал себя отцом? — спросила я шепотом. — Ты назвал моего сына сопляком?

Я подошла к шкафу в прихожей. Открыла дверцу.

Схватила его куртку. Его ботинки. Его шапку.

— Ты что делаешь? — Олег перестал смеяться.

— Уборку, — ответила я.

Я открыла входную дверь настежь.

Потом метнулась на кухню. Схватила большой мусорный пакет. Вернулась в зал.

Олег стоял, тупо глядя на меня.

Я начала сгребать его вещи. Свитера, джинсы, футболки. Прямо с полок, комом. Запихивала в пакет, не глядя.

— Э! Ты че творишь?! — взвизгнул он. — Это мои вещи!

— Это мусор! В моем доме!

Я схватила его приставку, подключенную к телевизору. Выдернула шнуры. Швырнула в пакет.

— Не трожь приставку! — он кинулся ко мне.

Я схватила со стола тяжелую пепельницу, полную окурков. И замахнулась.

— Только подойди, — прошипела я. — Я тебе башку проломлю. И скажу, что это самооборона. Посмотри на Димку! Ты ударил ребенка! Я сейчас полицию вызову, снимем побои, и ты сядешь, тварь!

Он отшатнулся. В его пьяных глазках мелькнул страх. Он понял, что я не шучу.

— Ленка, ты дура… Ну погорячился я… Ну давай поговорим…

— Вон! — заорала я так, что, кажется, стекла задрожали.

Я потащила пакет к двери. Вышвырнула его на лестничную площадку.

— Ботинки свои забери! И куртку! И чтобы духу твоего здесь не было!

— Куда я пойду?! Зима на улице!

— Мне плевать! Иди к маме! Иди на теплотрассу! Иди в ад!

Я вытолкала его в спину. Он упирался, цеплялся за косяк.

— Я тебя засужу! Я здесь прописан! — орал он.

— Временно! Регистрация кончилась месяц назад! Ты здесь никто! Бомж!

Я пнула его под зад коленом. Он вылетел на площадку, чуть не упав носом в свой пакет с трусами.

— Ключи! — потребовала я.

— Хрен тебе!

— Я сейчас ментов вызову! Скажу, что ты вор!

Он швырнул связку ключей мне в лицо. Я увернулась. Ключи звякнули об пол.

— Стерва! Проклятая баба! Сдохнешь одна!

Я захлопнула дверь.
Щелкнула замком. Раз. Два. Три. Задвижка.

Тишина.

Только Димка тихонько всхлипывал в коридоре, поднимая свои разбитые очки.

Я сползла по двери на пол. Меня трясло. Зубы стучали.

— Мам? — Димка подошел, сел рядом. Обнял меня. — Ты как?

— Нормально, сынок. Нормально.

Я прижала его к себе. Поцеловала в макушку, пахнущую детским шампунем.

— Прости меня. Прости, что привела этого урода в наш дом.

— Да ладно, мам. Главное, что он ушел.

Мы сидели так минут десять. Потом я встала.

— Так. Встаем. Умываемся. И идем есть борщ. С мясом. И с пампушками. Я купила.

— А ноутбук? — спросил Димка.

— Купим новый. В кредит возьму. Зато без паразита. Я на его пиве и сигаретах больше сэкономлю.

Вечер мы провели на кухне. Я вымыла гору посуды, выкинула все пивные банки, проветрила квартиру от запаха перегара.

Мы ели борщ. Димка попросил добавки. Я налила ему полную тарелку, положила самый большой кусок мяса.
Смотрела, как он ест, и сердце сжималось от нежности.
Мой нахлебник? Нет. Моя опора. Мой защитник.

Потом мы пили чай с конфетами.
В квартире было тихо и чисто.

Телефон звякнул. СМС от Олега: «Ленусик, ну пусти, я замерз, я всё осознал».
Я молча заблокировала номер.

Завтра сменю замки.
Завтра куплю Димке новые очки. Самые лучшие.
Завтра начнется новая жизнь.

Я сделала глоток чая с мятой. Господи, как же хорошо.

 

Ночь выдалась странной. Тихой — но не той тревожной тишиной, к которой я привыкла за последние месяцы, когда за стеной сопел Олег и от него пахло перегаром. А другой. Чистой.

Я просыпалась несколько раз — прислушивалась. Не хлопает ли дверь? Не шаркают ли по коридору тапки? Не звенит ли бутылка о батарею?

Ничего.

Только редкие машины за окном и ровное дыхание Димки из соседней комнаты.

Утром я проснулась раньше будильника. Села на кухне с кружкой кофе и впервые за долгое время почувствовала… облегчение. Не счастье пока — слишком свежа была боль. Но облегчение.

В телефоне — пятнадцать пропущенных от Олега и три голосовых. Я не стала слушать. Просто выключила звук и начала гуглить: «смена замков срочно».

К девяти пришел мастер. Пожилой, молчаливый. Я объяснила, что нужно срочно поменять оба замка.

— Бывший? — коротко спросил он.

— Уже да.

Он кивнул так, будто видел это сотни раз.

Когда дверь щёлкнула новым, тугим, уверенным щелчком, мне стало легче дышать. Как будто я поставила точку не только в замке, но и в целой главе своей жизни.

Димка сидел за столом, аккуратно склеивая сломанную оправу скотчем.

— Не надо, — сказала я мягко. — Поедем после школы, купим новые.

— Мам, они дорогие…

— Мне плевать. Ты мне дороже.

Он замолчал. Потом вдруг тихо сказал:

— Я тогда испугался. Когда он к тебе шагнул.

Я села рядом.

— Я тоже.

— Я хотел его ударить. Честно. Даже кулак сжал. Но подумал — если я ударю, он тебя потом сильнее тронет.

Я смотрела на сына и понимала: он слишком рано начал думать как взрослый. Слишком рано стал оценивать риски, просчитывать агрессию другого человека.

— Ты не обязан меня защищать, — сказала я. — Я взрослая. Это моя ответственность — кого я впускаю в дом.

— Теперь ты больше никого такого не впустишь?

Я не стала давать громких обещаний.

— Теперь я сначала буду думать. И слушать тебя.

Он кивнул.

На работе я была как в тумане. Коллега Светка заметила синяк на моей руке.

— Это что?

Я коротко рассказала. Без деталей, без слез.

Светка выругалась.

— Ты заявление написала?

— Нет.

— Лена, ты с ума сошла? Он ребенка ударил!

Я молчала. Внутри боролись страх и решимость. Заявление — это полиция, разбирательства, нервы. Но молчать — значит оставить лазейку.

Вечером я позвонила участковому. Всё-таки зафиксировала факт. Справку о побоях сняли на следующий день. Димка стеснялся, говорил, что «ничего страшного», но я настояла.

Я больше не буду замалчивать.

Через неделю Олег попытался явиться лично. Позвонил в домофон.

— Лена, открой. Поговорим.

— Уходи, — спокойно ответила я.

— Это и мой дом!

— Уже нет.

Он матерился, угрожал, потом перешёл на жалость. Я нажала кнопку «отбой» и вызвала полицию. К моменту их приезда он ушёл.

После этого стало тихо по-настоящему.

Мы с Димкой начали постепенно «возвращать» квартиру себе. Переставили мебель. Выкинули продавленный диван. Я продала его приставку — не ту, что разбила, а старую, валявшуюся в кладовке. Добавила денег — купили сыну новый ноутбук.

Когда он распаковывал коробку, глаза у него светились.

— Мам, ты сумасшедшая. Зачем такой дорогой?

— Чтобы ты поступил туда, куда хочешь.

Он мечтал о Бауманке. Или МФТИ. Я не до конца понимала разницу, но знала одно — ему нужен шанс.

Вечерами мы снова начали разговаривать. Просто так. О книгах, о будущем, о том, как страшно взрослеть.

— Мам, а ты почему его терпела? — однажды спросил Димка.

Я долго думала над ответом.

— Потому что мне было страшно одной. Потому что хотелось, чтобы рядом был мужчина. Потому что я устала всё тянуть сама.

— А со мной ты не одна.

Я улыбнулась.

— С тобой я не одна. Но ты — сын. А не партнёр.

Он покраснел.

— Я не в этом смысле!

— Я знаю, — рассмеялась я. — Просто запомни: женщина не должна терпеть унижения ради того, чтобы «был кто-то рядом». Это плохая цена.

Он серьёзно кивнул. И я вдруг подумала: возможно, вся эта боль станет для него уроком. Он никогда не будет таким, как Олег.

Деньги стали заканчиваться быстрее. Олег всё-таки платил часть коммуналки, пусть и скандалами. Теперь всё легло на меня.

Я взяла дополнительные смены. Уставала так, что иногда засыпала сидя.

Однажды Димка пришёл с работы — он устроился помощником в сервисный центр, чинить ноутбуки — и положил на стол конверт.

— Это за месяц. Возьми.

— Нет.

— Мам.

— Нет, — повторила я твёрдо. — Эти деньги — на твои нужды. Кеды, курсы, книги.

— А если я хочу помочь?

Я посмотрела на него и поняла: он чувствует ответственность.

— Тогда помогай не деньгами. Учись. Поступай. Стань сильным. Это лучшая помощь.

Он долго молчал. Потом убрал конверт.

Весной пришла повестка в суд — Олег пытался оспорить своё «выселение». Мол, жил, вкладывался, имел право.

Я тряслась перед заседанием, но собрала все документы. Квартира — моя. Куплена до него. Регистрация временная — истекла. Побои зафиксированы.

Судья была сухой женщиной лет пятидесяти. Выслушала обе стороны.

Олег выглядел жалко. Похудел, осунулся. Говорил про «семью», «неблагодарность», «женскую истерику».

Я говорила спокойно. Без истерик. Про разбитый ноутбук. Про ударенного ребёнка. Про угрозы.

Решение вынесли быстро. В иске ему отказали.

Когда мы вышли из здания суда, я впервые за долгое время почувствовала не просто облегчение — а гордость. Я защитила свой дом.

Летом Димка сдал экзамены. Баллы — выше, чем мы ожидали. Его зачислили в МФТИ на бюджет.

Мы сидели на кухне с тем самым борщом — уже по традиции — и смеялись.

— Нахлебник, значит? — подмигнула я.

— Самый прожорливый, — усмехнулся он. — Кстати, можно добавки?

— Сколько угодно.

Он ел, а я смотрела на него и понимала: я всё сделала правильно. Да, поздно. Да, допустила ошибку, пустив в дом человека, который не уважал ни меня, ни моего сына. Но я вовремя остановилась.

Иногда сила — это не терпеть. Сила — это сказать «хватит».

В сентябре мы отвезли вещи в общежитие. Маленькая комната, две кровати, стол, шкаф.

— Мам, не плачь, — засмеялся он, увидев мои глаза.

— Я не плачу.

— Врёшь.

Я обняла его крепко-крепко.

— Если что — звони. Ночью, днём, когда угодно.

— Я уже взрослый.

— Для меня — всегда нет.

Он ушёл по коридору с рюкзаком за плечами. Высокий, уверенный.

Я вышла на улицу. Осенний воздух был свежим. В груди щемило, но это была светлая боль.

Дом снова стал тихим. Но теперь это была не пустота. Это было пространство.

Через месяц я записалась на курсы повышения квалификации. Потом — в спортзал. Потом — к психологу. Не потому что «сломана», а потому что хочу больше никогда не повторять прежних ошибок.

Олег пару раз писал с чужих номеров. Я не отвечала.

Иногда по вечерам я наливаю себе чай с мятой и думаю: как близко мы были к тому, чтобы потерять друг друга — я и мой сын. Из-за страха одиночества. Из-за чужого пьяного голоса, который посмел назвать его нахлебником.

Теперь я знаю: в моем доме едят столько, сколько хотят. Растут. Учатся. Смеются.

А паразиты здесь больше не живут.

И если когда-нибудь в моей жизни появится мужчина, он войдёт сюда не как хозяин, а как гость. Уважающий. Благодарный. Понимающий, что этот дом построен потом, бессонными ночами и любовью матери к своему ребёнку.

И эту любовь нельзя делить на пайки.