Соседка воровала мой навоз мешками по ночам.

Соседка воровала мой навоз мешками по ночам. Вчера я щедро подсыпала туда дрожжей

 

— Ты опять к моей куче с вёдрами ходила? — я не задавала вопрос, я констатировала очевидное.

Лариса, соседка через забор, и бровью не повела. Стояла посреди своего огорода, опершись на тяпку, и глядела на меня с таким видом, будто это её незаслуженно обвинили.
— Галя, ну что ты заводишься? У тебя там этого добра — целая гора! Неужели жалко для соседки, для подруги детства?

— Это не «добро», Лара. Это пять тысяч за машину плюс доставка, — я кивнула на заметно уменьшившуюся кучу на заднем дворе. — И вообще-то это моя собственность.

— Ой, да подавись ты! — она картинно закатила глаза. — Подумаешь, пару вёдер взяла огурчики подкормить. У меня пенсия копеечная, я не могу себе позволить машинами закупаться, как некоторые.

Она прекрасно знала, на какие струны давить. Лариса умела выставить себя жертвой: у неё всегда кто-то виноват — власти, погода, солнечные вспышки и, конечно, я, потому что мои помидоры краснели раньше её.

Я вернулась в дом, ощущая, как злость подступает к горлу тяжёлым комком. Дело было вовсе не в паре вёдер и не в деньгах — бесила наглость и ощущение, что тебя считают дурой.

Каждую ночь, примерно в два часа, я слышала характерное шуршание. Это было не «ведёрко». Лариса орудовала с размахом: набивала плотные чёрные мешки и уносила стратегические запасы, словно готовилась к осаде.

Толя сидел на кухне, лениво жевал бутерброд и разгадывал кроссворд.
— Опять таскала? — спросил он, не поднимая головы.
— Опять. И меня же жадной обозвала.
— Ну так поставь капкан.
— Ага, и потом объясняйся, почему соседка без ноги осталась. Тут хитрость нужна, а не грубая сила.

Я подошла к окну и посмотрела на её теплицу — предмет всеобщей зависти. Лариса обожала рассказывать, что у неё «особый сорт» и «рука лёгкая». Лёгкая — это да, особенно когда в чужую кучу лезет.

В ту ночь сон не шёл. Я лежала и слушала: где-то лаяла собака, трещали сверчки, и вдруг снова — шурх-шурх. Лопата с хрустом входила в слежавшийся перегной. Я ухаживала за этой кучей, укрывала плёнкой, берегла, а она приходила и брала, как своё.

Утром я вышла на крыльцо — Лариса уже хлопотала у грядок.
— Доброе утро, Галочка! — пропела она. — Смотрю, у тебя кабачки желтеют, не захворали?

Она буквально сияла — по следам было видно, что ночью унесла не меньше трёх мешков.
— Здорова, Лариса. Не дождёшься.

Я направилась к сараю, и взгляд зацепился за полку с садовой химией: семена, удобрения и большая жёлтая пачка сухих дрожжей для подкормки клубники. В голове мгновенно сложился план.

Лариса складывала украденное в плотные строительные мешки, туго завязывала и прятала в теплице, чтобы «добро» прело в тепле. А в теплице сейчас жара и влажность — идеальные условия для брожения.

Я налила в ведро тёплой воды, высыпала туда остатки сахара из шкафа и следом всыпала всю пачку дрожжей. Смесь зашипела, пошли пузырьки, запахло брагой и сладким предвкушением справедливости.

Когда стемнело, но соседка ещё не вышла на промысел, я тихонько обошла участок с другой стороны. Я знала, где она обычно подлезает через прореху в сетке. Именно туда и вылила ведро закваски, аккуратно перемешав верхний слой. Любишь брать чужое? Получай добавку от чистого сердца.

Вернувшись домой, я тщательно вымыла руки и легла спать с ощущением, что баланс восстановлен.
— Ты чего улыбаешься? — сонно спросил Толя.
— Хорошие сны будут, — ответила я и укрылась одеялом.

Ночь прошла тихо. Я даже не проснулась от привычного шуршания — видимо, Лариса действовала аккуратно и без лишнего шума.

Зато утро началось вовсе не с кофе. И не с птичьего щебета. Его разорвал такой вопль, будто в огороде поймали дикого зверя.

Мы с Толей одновременно вскочили. Муж, в одних трусах, рванул к окну.
— Что стряслось?! — крикнул он, протирая глаза.

Я накинула халат и вышла на крыльцо, вдохнув прохладный утренний воздух, в котором отчётливо ощущался странный кисловатый привкус. Лариса торчала у своей новой теплицы из поликарбоната, распахнутой настежь.

Выглядела соседка… мягко говоря, своеобразно. Вся она была усыпана коричневыми пятнами, словно кто-то щедро прошёлся по ней кистью. Я подошла к забору и изобразила искреннее изумление.

— Лариса, что стряслось? У тебя там трубу прорвало?

Она медленно повернулась ко мне. На лице — смесь ужаса и всё той же субстанции.
— Оно… оно бабахнуло! — сипло выдала она. — Галя! Оно живое!

Я заглянула через сетку и едва удержалась, чтобы не присвистнуть. Внутри теплицы разыгралось настоящее побоище местного масштаба. Там, где накануне вечером аккуратно лежали мешки с «добычей», случился натуральный взрывной фестиваль.

Дрожжи, попавшие в тёплую и влажную среду, да ещё и запертые в плотно завязанных пакетах, начали активно бродить, выделяя газ. Давление внутри росло, мешки раздувались, словно шары на празднике, пока законы физики не сказали своё веское слово.

Пластик не выдержал — и содержимое с силой разлетелось по всей теплице. Прозрачные стены были равномерно покрыты густым слоем, потолку досталось не меньше. Идеально выровненная грядка с её любимыми перцами превратилась в поле после артобстрела. Посреди всего этого великолепия стояла Лариса — главная героиня утреннего спектакля.

— И что же у тебя рвануло? — поинтересовалась я, сохраняя максимально невозмутимый тон.

— Мешки! — взвизгнула она. — Я зашла проверить, а один как хлопнет! И второй сразу следом! Галя, ты что туда подмешала?!

— Я? — удивилась я самым честным образом. — Лариса, это мой перегной на моём участке. Туда я ничего не добавляла, кроме того, что корова произвела.

А вот как он очутился у тебя в теплице, да ещё заботливо расфасованный по пакетам, — вот это уже действительно интересный вопрос.

Лариса замерла. По её лицу было видно, как в голове щёлкают шестерёнки. Признаешь, что это моё — значит, признаешь и кражу. Скажешь, что твоё — тогда почему оно устроило фейерверк? Она стояла и буквально, и образно «обтекала».

— Это… диверсия! — наконец выдавила она. — Ты хотела меня отравить!

— Чем? Натуральным удобрением? — я пожала плечами. — Может, у тебя просто в теплице аура не та? Или сглазил кто? Ты же сама говорила, что у тебя рука лёгкая.

Толя вышел на крыльцо, окинул взглядом пейзаж, фыркнул в кулак и поспешил обратно в дом, чтобы не расхохотаться во весь голос. Лариса схватила шланг и принялась лихорадочно смывать с себя следы собственной предприимчивости.

Вода стекала по халату, но запах въелся намертво. Это был аромат не просто удобрения — это был стойкий дух поражения.

Весь день по посёлку гуляли слухи о странных хлопках у Ларисы. Версии выдвигались самые разные: от подпольного самогонного аппарата до падения метеорита. Сама виновница молчала как разведчица и до вечера скребла теплицу щёткой.

Ей пришлось вынести всю рассаду и заменить верхний слой почвы — концентрация «подкормки» стала чрезмерной даже для самых выносливых растений. Вечером она не вышла на традиционный чай на крыльце — редкий случай.

Через неделю я снова заказала машину перегноя. Кучу выгрузили на прежнем месте. Ночью я проснулась от непривычной тишины. Ни шороха вдоль забора, ни хруста лопаты, ни шелеста пакетов.

Я вышла в сад — луна освещала абсолютно нетронутую кучу.

Утром Лариса прошла мимо моего забора, демонстративно отвернувшись. Теперь она покупала удобрения в магазине — в ярких упаковках и за собственные деньги.

— Здорова, соседка! — окликнула я её. — Как перцы, растут?

Она остановилась, посмотрела на меня. В её взгляде не было ни капли раскаяния, зато отчётливо читался страх перед непредсказуемыми химическими процессами.

— Растут, — буркнула она. — Сама справляюсь, без твоих подачек.

— И отлично. Если что — рецепт уникальной подкормки ты уже знаешь.

Она сердито сплюнула и почти бегом направилась к дому. Я вернулась к себе и заварила крепкий чёрный чай.

На душе было ровно и спокойно — ни злорадства, ни восторга. Просто всё встало на свои места. Моё осталось моим, а чужое больше никто не трогал.

Границы определяются не высотой забора, а понятными уроками. Не стоит соваться в чужую кучу, если не готов к последствиям.

А сухие дрожжи теперь всегда лежат у меня про запас на верхней полке. Мало ли что. Вдруг ещё какой «колорадский жук» решит проверить меня на щедрость — с каждым нужно уметь вести диалог по-своему.

 

Казалось бы, история на этом и закончилась.

Но в деревне ничего не заканчивается так просто.

Через пару недель я заметила странность: Лариса стала слишком тихой. Ни язвительных замечаний через забор, ни комментариев про мои кабачки, ни традиционного «Галя, у тебя опять лучше всех». Тишина от неё — это как снег в июле. Подозрительно.

Я сначала решила, что урок усвоен. Но потом Толя, вернувшись из магазина, сказал:

— Слушай, а твоя Лариса жалуется всем подряд, что ты ей теплицу «химией отравила». Говорит, у неё теперь земля «мертвая».

Я медленно поставила чашку.

— Конечно. Когда воровать перестала — виноват кто-то должен быть.

— Ты бы поаккуратнее, — почесал затылок Толя. — Она ж баба упёртая. Ещё чего выкинет.

Я только усмехнулась. Но внутри неприятно кольнуло. Потому что если человек не способен признать вину, он почти всегда ищет реванш.

И он не заставил себя ждать.

Через три дня у меня начали желтеть огурцы. Резко. Массово. Будто кто-то прошёлся по корням кипятком. Я опустилась на корточки, разрыла землю — и почувствовала характерный резкий запах.

Соль.

Мелкая, пищевая. Щедро просыпанная по всей грядке.

Я выпрямилась медленно, с холодной ясностью. Это уже было не воровство. Это была месть.

Вечером я вышла к забору.

— Лариса! — позвала спокойно.

Она появилась не сразу. Но появилась. Руки в боки, подбородок вверх.

— Чего тебе?

— Соль — это слишком, — сказала я без крика. — Растения ни при чём.

Она изобразила искреннее недоумение:

— Какая соль? Ты опять фантазируешь? Может, у тебя земля сама взорвалась, как мои мешки?

Вот в этот момент я поняла: с ней нельзя воевать так же, как она. Она ждёт скандала. Крика. Войны.

А я вдруг устала.

Не от неё. От этой мелкой, вязкой борьбы.

В ту ночь я долго не спала. Слушала ветер, вспоминала, как мы с Ларисой в детстве вместе по речке босиком бегали. Как её мать приносила нам пироги. Когда она стала такой? Или всегда была, а я просто не замечала?

Утром я пошла не к забору. Я пошла к её калитке.

Она открыла настороженно.

— Чего надо?

Я протянула ей свёрток.

— Вот. Это рассада новых огурцов. Поздний сорт. Ещё успеешь посадить.

Она моргнула.

— Ты издеваешься?

— Нет. Просто устала. Мне не нужна война из-за навоза.

Она молчала. Долго. В глазах — подозрение, злость, растерянность.

— И что, простишь?

— Я не священник. Но и жить через забор врагами не хочу.

Она взяла свёрток. Не поблагодарила. Просто взяла.

Я развернулась и ушла.

Толя вечером сказал:

— Ты чего удумала? Она ж соль тебе в огород сыпала!

— Знаю.

— И ты ей рассаду?

— Да.

Он долго смотрел на меня.

— Ты либо очень мудрая, либо очень странная женщина.

Я пожала плечами.

Через два дня произошло неожиданное.

Лариса пришла сама.

Без тяпки. Без ядовитых слов.

Стояла у калитки и мяла в руках пакет.

— Галя… — начала она, глядя в землю. — Я… перегнула.

Я молчала.

— С солью. Это я. Злилась. Дура.

Слова давались ей тяжело, будто гвозди глотала.

— Я всю жизнь так… — продолжила она. — Если обидели — обязательно в ответ. А ты… ты меня тогда как будто пощёчиной той рассадой.

Я не знала, смеяться или нет.

— Мне шестьдесят три, Галь. А веду себя как базарная баба.

Я тихо сказала:

— Нам обеим не по двадцать. Может, хватит?

Она кивнула. Потом протянула пакет.

— Вот. Это… дрожжи. Купила. На всякий случай. Вдруг тебе пригодятся.

Я всё-таки рассмеялась.

И она тоже.

Не громко. Но по-настоящему.

С тех пор по ночам больше никто не шуршал.

И соль в огороде больше не появлялась.

Иногда она всё равно ворчит. Иногда я тоже язвлю. Мы не стали лучшими подругами.

Но однажды, уже осенью, когда я заносила банки в подвал, Лариса тихо сказала через забор:

— Галя… спасибо, что тогда не добила.

Я посмотрела на неё и ответила:

— Спасибо, что поняла.

А дрожжи так и лежат у меня на верхней полке.

Не как оружие.

Как напоминание, что любой конфликт можно взорвать.

А можно дать ему перебродить — и он сам утихнет.