Свекровь сделала вид, что ни при чём.

Свекровь сделала вид, что ни при чём. Я сделала вид, что верю…

 

Ключи не умеют бегать. Они не растворяются в воздухе и не улетают в теплые края, даже если на брелоке нарисована Эйфелева башня. Но когда я в третий раз вытряхнула содержимое сумки на кухонный стол, ключей от дачи всё равно там не оказалось. Зато напротив, с невозмутимым видом сфинкса, пережевывающего бутерброд с моей любимой форелью, сидела Инна Борисовна.

— Юлечка, не мельтеши, — пропела она, стряхивая крошку с необъятного бюста. — Ты вечно всё теряешь. Рассеянность — профессиональная болезнь окулистов? Смотрите в чужие глаза, а под носом не видите?

Это было начало. Крючок заброшен, наживка проглочена.

Инна Борисовна, женщина корпулентная и хитрая, как лиса в курятнике, тридцать лет проработала фасовщицей на продуктовой базе. Оттуда она вынесла (в прямом и переносном смысле) простую житейскую мудрость: всё, что плохо лежит — ничье, а всё, что лежит хорошо — просто плохо замаскировано.

— Инна Борисовна, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри закипал чайник. — Мы в субботу хотели съездить, проверить отопление. Вы точно не брали связку? Она висела здесь, на крючке.

Свекровь закатила глаза так, что я испугалась за ее сетчатку.

— Кирилл! — возопила она, обращаясь к сыну, который как раз вошел в кухню. — Твоя жена меня обыскивать собралась! Я на вашей даче не была с октября! Что мне там делать? Снег есть?

Кирилл, мой муж, подошел ко мне и обнял за плечи. Он у меня золото. Высокий, сильный, и главное — с иммунитетом к маминым манипуляциям, выработанным годами тренировок.

— Мам, никто тебя не обыскивает. Просто спросили, — отрезал он, целуя меня в щечку. — Юль, ну потеряла и потеряла. Закажем дубликат.

— Да! — подхватила Инна Борисовна, победоносно откусывая очередной кусок бутерброда. — Память тренировать надо, деточка. А то в тридцать пять уже склероз, а что в семьдесят будет? Забудешь, как ложку держать?

Я медленно сняла очки, протерла их краем блузки и посмотрела на нее своим фирменным взглядом «врач-пациент с запущенным конъюнктивитом».

— Память, Инна Борисовна, у меня отличная. Я, например, прекрасно помню, что эта форель стоила две тысячи за килограмм, и покупала я ее к семейному выходному ужину, а не для перекусов по четвергам. А склероз — это когда забываешь спросить разрешение, прежде чем лезть в чужой холодильник.

Свекровь поперхнулась. Кусок рыбы встал поперек горла, лицо побагровело. Она закашлялась, махая руками, как ветряная мельница в ураган.

— Мелочная! — наконец выдавила она, вытирая слезы. — Куском хлеба попрекнула! Как базарная торговка, честное слово! Словно жаба на монете сидишь!

Она обиженно удалилась в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Но интуиция мне подсказывала: дело не только в рыбе.

Вечером, когда Кирилл уже спал, я сидела в телефоне, листая городскую ленту объявлений. Искала мастера по замкам, но наткнулась на кое-что поинтереснее. В разделе «Аренда коттеджей» красовалось знакомое фото.

«Сдается элитный загородный клуб-шале! Сауна, мангал, романтика зимнего леса. Свободен в эти выходные! Цена — 25 000 рублей за двое суток. Предоплата 100%. Спросить Инну».

На фото был наш дом. Наш, с любовью обшитый сайдингом, с моими туями у крыльца. «Элитный клуб-шале» — надо же такое придумать! У нас там из элитного — только соседский кот, который жрет исключительно мраморную говядину.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Значит, «не брала»? Значит, «снег есть»?

Первым порывом было разбудить Кирилла, ворваться к свекрови и устроить скандал с битьем посуды. Но я врач. Я умею ждать, пока подействует анестезия, прежде чем резать.

Утром я была сама любезность.

— Инна Борисовна, простите за вчерашнее, — сказала я, наливая ей кофе. — Наверное, я правда куда-то засунула эти ключи. Сама не знаю, где голова.

Свекровь расцвела. Она уже мысленно пересчитывала свои двадцать пять тысяч.

— Вот и умница, Юлечка. Я зла не держу. Молодость — она глупая, с годами мудрость придет. Если повезет, конечно.

— Кстати, — невинно продолжила я. — Мы тут подумали… Не поедем мы на дачу в выходные. Холодно, да и работы много. Пусть стоит пустая.

Глаза Инны Борисовны блеснули хищным блеском.

— И правильно! — горячо поддержала она. — Чего там мерзнуть? Сидите дома, в тепле. Дом целее будет.

— Вы так мудро рассуждаете, — подлила я масла в огонь. — Прямо чувствуется опыт.

Свекровь приосанилась, поправила халат.

— Жизнь научит, деточка. Главное — уметь ею распоряжаться. А то стоят у некоторых ресурсы, пылятся, никакой пользы. Ресурсы должны работать!

— Ресурсы — это вы про чужую собственность? — уточнила я с улыбкой. — Это как глисты, Инна Борисовна: тоже считают организм хозяина своим ресурсом и очень удивляются, когда их начинают травить.

Свекровь замерла с чашкой у рта. Кофе плеснул на скатерть.

— Какие еще глисты?! Ты что несешь за завтраком?! — взвизгнула она. — Тьфу на тебя! Испортила аппетит! Как будто лягушку проглотила!

Она снова ретировалась, но была довольна. Главное она услышала: мы не приедем. Путь свободен.

В пятницу сразу после работы я заехала за Кириллом.

— У нас план «Перехват», — сказала я, заводя машину. — Едем на дачу. Прямо сейчас.

— Юль, ты же сказала маме… — начал он и осекся, увидев мое лицо.

— Мама открыла стартап, Кирилл. На нашей даче. За 25 тысяч.

Кирилл молчал минут пять. Потом тихо сказал:

— Меняй замки. Я сам оплачу мастера.

Мы приехали на дачу в восемь вечера. Мороз щипал щеки, снег скрипел под ногами. Дом стоял темный и тихий. Пока.

Вызванный мастер справился за двадцать минут. Старый замок мастер легко заменил. На его месте засиял новый, навороченный механизм, к которому, по словам мастера, «даже с молитвой не подберешься».

— А теперь, — сказала я, закрывая дверь на два оборота, — мы едем домой. Спать. Завтра будет тяжелый день.

Суббота. 11:00 утра.

Мой телефон молчал. Зато телефон Инны Борисовны в соседней комнате начал разрываться. Сначала это были короткие трели, потом настойчивые звонки.

Мы с Кириллом сидели на кухне и пили чай. Слышимость в нашей «сталинке» отличная.

— Да, алло! — голос свекрови дрожал. — Как не открывается? Сильнее давите! Чуть на себя и вверх! Что значит «ключ не лезет»? Вы не в ту скважину суете!

Я подмигнула мужу. Кирилл мрачно жевал круассан. Ему было стыдно за мать, но он понимал: этот нарыв надо вскрывать.

Через пять минут Инна Борисовна вылетела на кухню. Она была уже одета: шапка набекрень, пальто застегнуто не на те пуговицы. Вид у нее был, как у генерала, проигравшего битву, но не желающего сдавать шпагу.

— Кирилл! Срочно! Мне нужно на дачу! — заорала она. — Я… я там цветы забыла полить! В прошлый раз! Они завянут!

— Мам, какие цветы? — спокойно спросил Кирилл. — Там минус двадцать. У нас там только искусственный фикус.

— Ты не понимаешь! — визжала она. — Отвези меня! Срочно!

— Не могу, — Кирилл развел руками. — Машина в сервисе.

Это была ложь, но ложь во спасение.

Инна Борисовна позеленела. Телефон в её руке снова зазвонил. Она сбросила вызов, но тут же пришло сообщение. Звук уведомления прозвучал как выстрел.

— Ладно! — она заметалась по кухне. — Я такси возьму!

— Инна Борисовна, — я остановила ее у двери. — А зачем вам такси? Если вы ключи потеряли, как вы в дом попадете? Или они вдруг нашлись? Чудесным образом материализовались из небытия?

Она замерла. В ее глазах читался панический ужас. Клиенты, видимо, уже стояли у ворот и жаждали крови. И шашлыков.

— Я… я запасные нашла! У себя в шкатулке! Случайно! — выпалила она. — Не учи меня жить, пигалица!

— Ну что вы, — улыбнулась я. — Как можно учить человека, который умеет продавать воздух? Это талант. Остап Бендер бы вами гордился. Только он закончил плохо, помните?

— Язва! — рявкнула она. — Невестка — это наказание за грехи прошлой жизни! Словно чирей на самом интересном месте!

Она выбежала из квартиры.

— Поехали следом? — предложил Кирилл. — Иначе они там окна выбьют.

Мы приехали через час. Картина у ворот нашей дачи была достойна кисти Репина «Не ждали».

У калитки стояла компания: три здоровых мужика и две девицы в шубах. Рядом, в сугробе, топталась Инна Борисовна. Она пыталась вставить свой ключ в нашу новую дверь. Ключ, естественно, не лез.

— Женщина! — орал один из мужиков, багровый от холода и ярости. — Мы пятнашку предоплаты перевели! Где баня? Где «шале»? У нас у Сереги днюха! Мы щас полицию вызовем за мошенничество!

— Сейчас-сейчас! — лепетала свекровь, дергая ручку. — Замерз замок! Примерз, зараза!

Мы с Кириллом вышли из машины. Я поправила шарф и подошла к калитке.

— Добрый день, — громко сказала я. — А что здесь происходит?

Все обернулись. Инна Борисовна вжала голову в плечи так, что та практически исчезла в воротнике.

— О, хозяйка! — обрадовался мужик. — Ваша мамаша нам дом сдала. Открывай, давай, мы замерзли!

— Моя кто? — я изобразила искреннее изумление. — Эта женщина — наша дальняя родственница, она здесь не живет и прав на собственность не имеет. И уж тем более не имеет права ничего сдавать.

Повисла звенящая тишина. Слышно было только, как где-то каркнула ворона.

— В смысле? — тихо спросил «Серега». — Она сказала — хозяйка. Деньги на карту приняла.

Я повернулась к свекрови.

— Инна Борисовна, как же так? Вы же говорили — «не брала», «не была», «память тренируй». А оказывается, вы у нас риелтор-подпольщик?

— Я… я хотела как лучше! — взвизгнула свекровь, переходя в контратаку. Голос ее сорвался на фальцет. — У вас дом пустует! Деньги лишние не бывают! Я для семьи старалась! Неблагодарные! Я вам копейку в дом несу, а вы…

— Ты копейку в свой карман несла, мама, — жестко сказал Кирилл. — А в наш дом ты принесли посторонних людей.

— Да вы! Да я! — Инна Борисовна задохнулась от возмущения. — Я мать! Я жизнь положила! А вы мне замок сменили? Подло! Исподтишка!

— Ну почему же исподтишка? — парировала я. — Мы просто починили то, что сломалось. Включая доверие. Кстати, Инна Борисовна, ваша попытка оправдаться сейчас звучит так же убедительно, как обещание алкоголика «только одну рюмочку».

Свекровь открыла рот, закрыла, снова открыла. Аргументы кончились. Она топнула ногой, поскользнулась на накатанной машинами колее и нелепо шлепнулась на пятую точку, раскинув руки. Шапка съехала на нос.

— Ой! Убили! — заорала она. — Инвалидом сделали!

— Как жук навозный перевернулась, — прокомментировал один из мужиков, сплюнув в снег. Смеха это не вызвало, но ситуация достигла апогея.

— Так, — сказал Серега, подходя к лежащей в снегу «бизнесвумен». — Цирк окончен. Бабки возвращай. И за такси, и за моральный ущерб. Двадцать тысяч. Прямо сейчас. Или мы заявление пишем. Статья 159, мошенничество.

Инна Борисовна мгновенно перестала изображать умирающего лебедя. Перспектива встречи с полицией действовала на нее лучше нашатыря.

— Нету у меня с собой столько! — заныла она. — Я потратила уже… часть…

— Кирилл? — она с надеждой посмотрела на сына.

Кирилл молча достал сигарету и посмотрел на верхушки сосен.

— Разбирайся сама, мама. Это твой бизнес. Твои риски.

Дрожащими руками, сидя в сугробе, Инна Борисовна переводила деньги через приложение банка. Видимо, заначка у нее все-таки была. Мужики, получив уведомление о зачислении, грязно выругались в адрес «сервиса», погрузились в свой джип и уехали.

Мы остались втроем. Свекровь кое-как поднялась, отряхиваясь.

— Вы меня унизили, — прошипела она, не глядя нам в глаза. — Перед бандитами! Родную мать! Бросили!

— Мы тебя спасли от уголовки, мам, — устало сказал Кирилл.

…Прошел месяц.

Мы сидим на даче у камина. На столе — сырная тарелка и вино. Инна Борисовна теперь звонит только Кириллу, и то редко. После того как ей пришлось выплатить «неустойку» из своих накопленных ее пыл поумерился. Она всем родственникам рассказывает, что невестка — ведьма, которая настроила сына против матери и лишила бедную пенсионерку «законного отдыха на природе».

Но мы не возражаем. Ведьма так ведьма. Зато у этой ведьмы отличный замок, сигнализация с датчиками движения и тишина.

Свекровь думала, что она гроссмейстер, а оказалось, что мы просто играли в «Чапаева», и щелчок по носу был неизбежен.

 

После «операции Шале» Инна Борисовна затаилась.

Не исчезла — нет. Такие не исчезают. Они переходят в режим ожидания, как старый холодильник: гудят тихо, но внутри всё равно что-то замышляют.

Первую неделю она демонстративно молчала. Не выходила к нам на кухню, не комментировала, сколько я трачу на продукты, не вздыхала по поводу «бедной матери, которой негде душу отвести». Даже форель больше не трогала.

Я почти поверила.

Почти.

Но если человек однажды решил, что чужое — это просто «плохо замаскированное своё», он не меняется за месяц. Он просто становится осторожнее.

Через две недели мне позвонила соседка по даче — тётя Нина.

— Юленька, ты не обижайся, я просто предупредить… Тут к вам женщина приезжала. Крутилась вокруг дома, с каким-то мужиком. Замеряли что-то рулеткой. Я думала, вы разрешили.

— Какая женщина? — спросила я уже зная ответ.

— Да твоя свекровь вроде. В пальто красном. Я её видела, когда вы в прошлый раз приезжали.

Вечером я показала Кириллу запись с камеры. Мы установили систему сразу после истории с «клубом-шале». Не потому что боялись чужих. Потому что свои оказались опаснее.

На видео Инна Борисовна стояла у забора с каким-то мужчиной в кожаной куртке. Они обсуждали что-то, мужчина делал пометки в блокноте.

— Это кто? — тихо спросил Кирилл.

— Похоже на оценщика.

Мы перемотали запись дальше. Свекровь что-то активно объясняла, махала руками в сторону дома, показывала на участок.

— Она что, продавать его собралась? — Кирилл сел на диван так резко, будто его толкнули.

Я пожала плечами.

— Или закладывать. Или брать кредит «под залог дачи сына». Фантазия у неё богатая.

Кирилл долго молчал. Потом сказал:

— Поедем к ней.

Инна Борисовна встретила нас с выражением праведной обиды.

— Опять что-то не так? — вздохнула она. — Или вы просто соскучились по матери?

— Мам, — Кирилл положил телефон на стол и включил видео.

Она смотрела. Лицо её менялось постепенно: сначала уверенность, потом раздражение, потом расчёт.

— И что? — наконец произнесла она. — Я смотрела, сколько стоит ваш дом. Имею право интересоваться.

— С оценщиком? — уточнила я.

— А что такого? Может, я хотела вам помочь выгодно продать! Вы же молодые, вам деньги нужны! Квартиру побольше купить!

— Мы не продаём дачу, — спокойно сказал Кирилл.

— А если я хочу, чтобы вы продали? — вскинулась она. — Я, может, устала жить в этой вашей тесной квартире! Я тоже хочу на природу! А вы замки поменяли, сигнализацию повесили, будто я преступница!

— Мам, ты пыталась сдавать наш дом. Это преступление.

— Не преувеличивай! — она всплеснула руками. — Я просто… оптимизировала ресурс!

Я не выдержала.

— Инна Борисовна, вы не оптимизируете. Вы присваиваете. Разницу чувствуете?

Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей съесть лимон без сахара.

— Ты меня никогда не уважала.

— Я вас очень даже уважаю, — ответила я. — Поэтому не вызвала полицию в тот день. И не подала заявление о мошенничестве.

Кирилл добавил:

— И не подали в суд за попытку незаконного распоряжения имуществом.

Свекровь замерла.

— Вы… вы бы не посмели.

— Почему? — спокойно спросила я. — Потому что вы мать?

Тишина в комнате стала густой, как холодец.

Инна Борисовна впервые за всё время выглядела не возмущённой, не оскорблённой, а испуганной.

— Вы хотите меня посадить? — тихо спросила она.

— Нет, — сказал Кирилл. — Мы хотим, чтобы ты перестала считать нас идиотами.

После этого разговора начался новый этап.

Она не сдавалась. Но изменила тактику.

Теперь она стала жертвой.

— Я старая женщина… — вздыхала она по телефону родственникам. — Сын отобрал ключи, невестка настраивает против матери… Дом продать не дают, будто я враг…

Через неделю мне позвонила двоюродная тётя Кирилла.

— Юля, ну что вы так с Инной Борисовной? Она же одна. Вы бы уступили ей дачу на лето.

— Уступили? — переспросила я.

— Ну да. Она говорит, вы ей даже приезжать не разрешаете.

Я улыбнулась.

— Мы не запрещаем приезжать. Мы запрещаем сдавать и продавать.

Тётя замялась.

— Ну… она хотела как лучше.

— Все великие аферисты хотели как лучше, — ответила я и закончила разговор.

Кульминация наступила неожиданно.

В один из вечеров Инна Борисовна пришла к нам сама. Без звонка. Без предупреждения.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Мы с Кириллом переглянулись.

— Проходите.

Она села за стол, сложила руки на коленях. Впервые без театра.

— Я хочу ключи обратно.

— Нет, — спокойно ответил Кирилл.

— Я мать.

— Ты не совладелец.

Она сжала губы.

— Хорошо. Тогда оформите на меня долю.

Я даже не сразу поняла, что ослышалась.

— Простите?

— Полдома. Я буду спокойна. Мне будет гарантия.

Кирилл смотрел на неё, как на незнакомого человека.

— Гарантия чего, мама?

— Что вы меня не выкинете на улицу.

— Мы тебя никогда не выгоняли.

— Пока.

Вот оно.

Страх.

Не деньги.

Не бизнес.

Страх остаться никому не нужной.

Я вдруг увидела в ней не лису. Не гроссмейстера. А пожилую женщину, которая всю жизнь держала всё под контролем — продукты, копейки, людей. Потому что иначе её бы контролировали.

Но страх — плохой советчик.

— Инна Борисовна, — сказала я мягче, чем обычно. — Мы не враги. Но дом — наш. И он не инструмент безопасности. Безопасность — это отношения.

Она посмотрела на меня с неожиданной усталостью.

— Ты думаешь, я не понимаю? Понимаю. Просто… когда нет ничего своего, начинаешь хвататься за чужое.

Кирилл вздохнул.

— Мам. Мы не отказываемся от тебя. Но ты должна перестать нас использовать.

Она молчала долго.

Потом тихо сказала:

— Я боюсь старости.

Это было первое честное предложение за всё время.

Не «ресурсы должны работать».

Не «я хотела как лучше».

А «я боюсь».

И в этот момент я действительно сделала вид, что верю.

Потому что верить — иногда тоже выбор.

Мы не оформили долю.

Не вернули ключи.

Но предложили другое.

— Летом поедем все вместе, — сказал Кирилл. — На неделю. Без арендаторов, без оценщиков. Просто семья.

Инна Борисовна кивнула.

Не радостно.

Не победно.

Просто кивнула.

Летом мы действительно поехали.

Она сидела на веранде, пила чай, смотрела на сосны.

Ни разу не упомянула «ресурсы».

Ни разу не спросила, сколько стоит участок.

В последний вечер она неожиданно сказала:

— Дом хороший получился. Твой отец бы одобрил.

Это был её способ извиниться.

Без слов «прости».

Я кивнула.

— Спасибо.

Мы сделали вид, что прошлое осталось позади.

Она сделала вид, что больше не при чём.

Я сделала вид, что верю.

Иногда семья — это не когда все честные.

Иногда семья — это когда все понимают правила игры.

И больше не пытаются продавать чужой дом под видом «элитного шале».

А замок у нас по-прежнему отличный.

И сигнализация работает безотказно.

На всякий случай.