Как родная мать обокрала семью сына

«Как родная мать обокрала семью сына и осталась одна среди пустых тарелок»

 

«Она продала вещи нерождённого ребёнка и решила, что ей всё сойдёт с рук»

Переезд — дело хуже пожара, особенно когда ты на третьем месяце беременности, а твой «пожарный выход» ведет в ипотечную «однушку» с голыми бетонными стенами. Жанна стояла посреди комнаты, обнимая живот, и с тоской смотрела на гору коробок.

— Жень, ну куда мы это потащим? Там пыль столбом, штукатурка летит. Я не хочу, чтобы детские вещи этим дышали, — сказала она мужу, утирая испарину со лба.

БОЛЬШЕ КЛАССНОГО МАТЕРИАЛА

Girls Of This Zodiac Sign Would Be Great Wives

HERBEAUTY

6 Ways DNA Testing Can Transform Your Life Forever

HERBEAUTY

10 Signs Your New Relationship Is Moving Way Too Fast

HERBEAUTY

What Does Your Little Finger Say About Your Personality?

HERBEAUTY

Евгений, высокий, широкоплечий, вытер руки ветошью и кивнул. Он был из тех мужчин, за которыми, как за каменной стеной: сказал — сделал, полюбил — так навсегда.

— Ты права, Жанчик. Давай самое ценное — коляску, кроватку в разобранном виде и тюки с одеждой — пока у мамы оставим. У нее во второй комнате все равно музей имени самой себя, места полно. Месяцок перекантуются, пока мы ремонт добьем.

Идея казалась здравой. Только вот Надежда Игоревна, мама Жени, встретила эту новость с таким лицом, будто ей предложили приютить табор цыган с медведями.

— Ой, Женечка, у меня же давление! — Надежда Игоревна приложила руку к груди, где под синтетической кофточкой билось вполне здоровое, но очень хитрое сердце. — Я же буду спотыкаться! А пыль? Ты знаешь, какая у меня аллергия на пыль?

— Мама, это запакованные коробки. Они стоят в углу, — отрезал Женя. Тон у него был спокойный, но такой, что спорить не хотелось. — Мы платим ипотеку, на съем склада денег нет. Помоги, пожалуйста.

Свекровь поджала губы, превратив их в куриную гузку, и стрельнула глазами в сторону Жанны.

— Ну, конечно. Деревенское приданое девать некуда. Навезли барахла… Ладно, ставьте. Только чтоб через месяц духу их тут не было!

Жанна промолчала. Она умела не замечать шпилек. «Собака лает, караван идет», — любила говорить ее бабушка в деревне. Жанна знала: главное — это Женя и малыш, а яд свекрови можно и перешагнуть.

Прошел месяц. Ремонт в «однушке» продвигался, но медленнее, чем хотелось бы. Деньги таяли, как снег в апреле. Жанна, несмотря на токсикоз, старалась создавать уют, выбирала обои, мечтала, как расставит детскую мебель.

Вещи, оставленные у свекрови, были не просто вещами. Это был «золотой запас». Итальянская коляска-трансформер цвета слоновой кости — подарок Жанниных родителей, которые полгода копили с пенсии и продажи меда. Комплект на выписку с ручной вышивкой. Дорогая кроватка из натурального бука. Для Жанны это были символы любви её родни, её «гнездышко».

В субботу Жанна решила заскочить к Надежде Игоревне завести пирогов и заодно проверить, как там вещи.

Дверь открыла свекровь. Вид у нее был цветущий, на шее красовался новый яркий шарфик, а в воздухе витал аромат дорогих духов.

— Ой, Жанна? А чего без звонка? — Надежда Игоревна встала в проходе, не давая пройти. — Я ухожу, спешу в театр.

— Я на минутку, Надежда Игоревна. Просто гляну, не мешают ли коробки, может, переставить надо, — улыбнулась Жанна, пытаясь протиснуться.

— Не надо ничего глядеть! — взвизгнула свекровь, и в голосе прорезались истеричные нотки. — Стоят и стоят. Я их пленкой накрыла. Все, иди, мне некогда!

Она буквально вытолкала невестку за дверь. Жанна спускалась по лестнице с нехорошим предчувствием. Женская интуиция, обостренная беременностью, выла сиреной. Что-то было не так. Взгляд у свекрови был бегающий, вороватый.

Вечером Жанна листала ленту новостей на телефоне. От скуки и тревоги зашла на Авито — прицениться к пеленальным столикам. Алгоритм сайта, зная её интересы, услужливо подсунул блок «Рекомендованное».

Сердце Жанны пропустило удар.

На фото красовалась её коляска. Та самая, итальянская, цвета слоновой кости. Ошибки быть не могло: на ручке висел брелок-мишка, который Жанна прицепила сразу.

Жанна дрожащими пальцами открыла объявление.

«Продаю коляску премиум-класса. Новая, в упаковке. Подарили, не пригодилась. Срочно. Торг».

Фон фотографии был до боли знакомым. Знаменитый ковер «Русская красавица» на стене и угол полированного серванта Надежды Игоревны.

Жанна пролистала профиль продавца «Надежда». И тут её накрыло.

В продаже висели: её комплект на выписку («шикарный конверт, ручная работа»), радионяня («новая, даже не включали») и… зимний комбинезон, который купил Женя с первой премии.

Кровь ударила в лицо. Внутри неё поднялась холодная, злая волна.

— Жень, иди сюда, — позвала она мужа. Голос был ровным, как натянутая струна.

Женя подошел, обнял её за плечи.

— Что такое, родная? Живот тянет?

— Нет. Душа болит. Смотри.

Она протянула телефон. Женя вглядывался в экран минуту. Сначала он хмурился, потом побледнел, потом его шея пошла красными пятнами.

— Это… это шутка? — хрипло спросил он. — Это же мамин ковер.

— И мой брелок, — добавила Жанна. — Она продает вещи нашего ребёнка, Женя. Продает то, что купили мои родители-пенсионеры.

Женя схватил телефон и набрал матери.

— Алло, мам? Ты дома? Мы сейчас приедем. Нет, не потом. Сейчас.

В квартире Надежды Игоревны пахло валерьянкой. Она сидела на диване, обложенная подушками, и изображала умирающего лебедя.

— Вы с ума сошли? На ночь глядя врываться! У меня мигрень! — начала она атаку первой.

Женя молча прошел во вторую комнату. Там было пусто. Ни коробок, ни тюков. Только сиротливо стояла разобранная кроватка, которую, видимо, еще не успели выставить на продажу — слишком тяжелая.

— Где вещи? — тихо спросил Женя, выйдя из комнаты.

Надежда Игоревна забегала глазками.

— Какие вещи? А, эти… Тряпки ваши? Так я их… это… на балкон вынесла. Там места больше.

— На балконе их нет, я проверил, — голос Жени звенел металлом. — Мама, где коляска?

Свекровь поняла, что отпираться бессмысленно. Её лицо мгновенно изменилось. Из жалобной старушки она превратилась в рыночную хабалку.

— Да продала я их! Продала! — взвизгнула она, вскакивая с дивана. — И правильно сделала! Вам деньги нужны, ипотеку платить нечем, а её деревенская родня накупила ей барахла элитного! Куда тебе, деревенщине, итальянская коляска? В грязи ее возить? Ребенок вырастет, ему все равно, в чем лежать!

— Вы… продали чужие вещи? — Жанна смотрела на нее широко раскрытыми глазами. — Это подарок моих родителей. Вы не имели права.

— Я мать! Я лучше знаю, что вам нужно! — орала Надежда Игоревна, брызгая слюной. — Я эти деньги хотела вам отдать… потом. Часть. А то вечно ноете, что денег нет! А сами шикуете! Подумаешь, цаца какая, коляску у нее забрали! Купите на рынке бэушную, не развалитесь!

— Где деньги? — спросил Женя. Его кулаки были сжаты.

— Нету денег! — выпалила мать. — Потратила! Я себе зубы сделала, имею право! Я вас вырастила, ночей не спала, а вы мне куском хлеба попрекаете? Я, может, пожить хочу по-человечески!

— Зубы, значит… — протянул Женя. Он смотрел на мать так, словно видел её впервые. Словно перед ним был чужой, неприятный человек.

— Вон отсюда! — вдруг завизжала Надежда Игоревна, переходя в контрнаступление. — Неблагодарные! Я для них стараюсь, место освобождаю, а они меня в воровстве обвиняют! Чтобы ноги вашей тут не было!

Жанна, до этого молчавшая, вдруг шагнула вперед. Она улыбнулась. Улыбка вышла страшной.

— Ноги нашей не будет, Надежда Игоревна. Не переживайте. Только вы забыли одну деталь.

— Какую еще деталь?

— Вы продали не коляску. Вы продали возможность видеть внука. Цена хорошая, надеюсь? Зубы не жмут?

— Ой, не пугай! — фыркнула свекровь. — Приползете еще, когда с ребенком сидеть некому будет. Куда вы денетесь.

— Женя, пошли, — Жанна взяла мужа за руку. — Здесь душно.

Они ушли, оставив Надежду Игоревну победительницей посреди пустой комнаты. Она самодовольно хмыкнула, поправила новый шарфик и подумала: «Ничего, попсихуют и остынут. Родня же».

Но «родня» не остыла.

Женя молчал два дня. Он работал как проклятый, брал подработки, лишь бы компенсировать потерю. Жанна видела, как ему больно, но не лезла в душу. Она готовила план.

Надежда Игоревна тем временем жила припеваючи. Деньги от проданных вещей грели карман. Она даже начала рассказывать соседкам, как помогает молодым: «Всё им, всё им, даже старые вещи их продала, чтобы копеечку в семью принести».

Развязка наступила через неделю.

У Надежды Игоревны был юбилей — 60 лет. Она планировала грандиозное застолье. Созвала всех тетушек, подруг, двоюродных сестер. Стол ломился, гости гудели. Все ждали сына с невесткой.

— Ой, Женечка мой сейчас приедет, подарок везет, — хвасталась Надежда Игоревна, подливая подруге наливку. — Они мне так благодарны, я им так помогаю с квартирой!

В дверь позвонили.

На пороге стоял курьер с огромным букетом и конвертом. Жени и Жанны не было.

— Ах, сюрприз! — всплеснула руками именинница. — Читайте, читайте вслух!

Одна из гостей, тетя Люба, нацепила очки и громко, с выражением начала читать открытку, вложенную в букет:

«Дорогая мама! Поздравляем с юбилеем. К сожалению, приехать не можем — работаем, чтобы купить новую коляску и кроватку взамен тех, что ты украла и продала, пока мы делали ремонт.

P.S. В конверте — «чек» на сумму, которую ты выручила за вещи нашего нерожденного ребенка. Считай это нашим подарком. (конверт, конечно, был пуст). Твои новые зубы обошлись нам слишком дорого».

В комнате повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как жужжит муха над салатом «Оливье».

Тетя Люба уронила открытку. Гости переглядывались. Кто-то хихикнул в кулак.

Надежда Игоревна стояла красная, как рак.

— Это… это шутка! — пролепетала она. — Это Жанка его подговорила! Змея подколодная!

Но было поздно. Репутация «святой матери-героини» рухнула с треском, как гнилой забор. Соседки и родня — люди простые, воровства у своих, да еще у беременных, не прощают.

— Ну ты, Надька, и даешь… — протянула крестная Жени, вставая из-за стола. — У своих крысятничать… Тьфу.

Гости начали расходиться. Никто не хотел есть салат в доме, где воруют у младенцев. Через полчаса Надежда Игоревна осталась одна посреди накрытого стола и грязных тарелок.

Прошло полгода.

Жанна качала сына в новой коляске — не итальянской, попроще. Малыш спал, смешно причмокивая.

Телефон Жанны тренькнул. Сообщение с незнакомого номера.

«Жаночка, доченька, как там внучок? Может, я приеду, понянчусь? Я пирожков напекла. Женя трубку не берет, скажи ему… Я же мать, я ошиблась, с кем не бывает… Мне так одиноко».

Жанна прочитала, усмехнулась и нажала кнопку «Заблокировать».

Она посмотрела на мужа, который рядом собирал стеллаж для игрушек.

— Жень, там мама твоя пишет. Одиноко ей.

Женя замер на секунду, потом с силой вкрутил саморез в доску.

— У нее есть новые зубы. Пусть им и жалуется. А у нас семья.

Жанна поправила одеяльце на сыне. Справедливость — это не когда зло наказано молнией с небес. Справедливость — это когда ты счастлив, а тот, кто хотел это счастье украсть, давится собственной злобой в пустой квартире.

И бумеранг всегда возвращается. Иногда он бьет по голове, а иногда — просто оставляет тебя в полной тишине.

Прошло ещё три месяца.

Осень выдалась ранняя, холодная. В их новой «однушке» наконец-то высохли стены, запах краски выветрился, а на кухне повесили занавески с мелкими жёлтыми листьями. Жанна стояла у окна, прижимая к груди сына, и смотрела, как во дворе крутится карусель, скрипя на ветру.

Малыша назвали Мишей. Имя выбирали долго, спорили, смеялись, мирились. В итоге решили просто: «Пусть будет Михаил Евгеньевич». Звучало серьёзно. Надёжно.

Женя стал ещё тише. Не холоднее — тише. Он по-прежнему вставал ночью к ребёнку, менял подгузники, гладил пелёнки, ездил за продуктами. Но внутри у него словно что-то надломилось. Жанна это чувствовала.

Он почти не говорил о матери. Не злился вслух. Не ругался. Просто будто вычеркнул.

А вычёркивать родную мать — это больнее, чем ругаться.

Однажды вечером раздался звонок в дверь.

Жанна насторожилась. Женя был на работе, задерживался. Она тихо подошла к глазку — и замерла.

На площадке стояла Надежда Игоревна.

Без шарфика. Без театральных вздохов. В старом пальто, с пакетом в руках.

Жанна не открыла.

Звонок повторился. Потом ещё.

— Жанна… — голос за дверью звучал иначе. Не визгливо. Уставше. — Я знаю, что ты дома. Я слышу, как ребёнок плачет. Я не скандалить… Я поговорить.

Жанна стояла, прижимая Мишу к себе. Сердце колотилось.

Она вспомнила ковер на стене. Вспомнила объявление на Авито. Вспомнила, как отец с матерью Жанны тихо сказали по телефону: «Ничего, доченька, мы ещё поможем… лишь бы ты была счастлива».

Щёлкнул замок.

Дверь открылась на цепочку.

— Что вам нужно? — спокойно спросила Жанна.

Надежда Игоревна выглядела иначе. Щёки впали, глаза потускнели.

— Я… я просто посмотреть. Одним глазком. Я же бабушка.

— Бабушка не продаёт кроватку внука, — ответила Жанна.

Свекровь дернулась, как от пощёчины.

— Я же извинилась! — зашептала она. — Ну сглупила. Деньги были нужны. Мне операцию предложили срочную… зубы… Я всю жизнь экономила, всю жизнь для других… А тут решила — для себя. Неправильно, да. Но не со зла!

— Со зла, — тихо сказала Жанна. — Вы меня ненавидите. И всё, что моё — тоже.

Повисла пауза.

С площадки тянуло холодом.

— Я не ненавижу… — пробормотала Надежда Игоревна. — Просто… ты чужая. Ты его от меня отняла.

Вот оно.

Не деньги. Не коляска. Ревность.

— Женя не вещь, — ответила Жанна. — Его нельзя отнять.

— А как же? — глаза свекрови наполнились слезами. — Раньше он со мной советовался. А теперь — всё с тобой. Всё тебе. Я одна осталась.

Жанна посмотрела на неё внимательно.

И вдруг впервые увидела не хищницу, а испуганную стареющую женщину, которая привыкла держать сына рядом манипуляциями, жалобами, чувством вины. А теперь рычаги сломались.

Но жалость — не равна доверию.

— Вам нужно было подумать об этом до того, как продавать вещи моего ребёнка, — сказала Жанна. — Простить — можно. Пустить обратно — не всегда.

Миша тихо заплакал.

Надежда Игоревна сделала шаг вперёд.

— Можно… я подержу? Одну минутку?

Жанна закрыла дверь.

Не хлопнула. Просто закрыла.

За ней ещё долго стояли. Потом шаги медленно спустились вниз.

Вечером Женя долго сидел молча.

— Приходила? — спросил он.

— Да.

— Плакала?

— Да.

Он тяжело выдохнул.

— Я думал, будет легче.

— Не легче, — мягко сказала Жанна. — Но правильно.

Он кивнул.

— Знаешь, я ведь всю жизнь её оправдывал. «Мама устала», «мама одна», «мама пережила тяжёлое детство»… А потом понял — она просто привыкла, что ей все должны. Даже нерождённый внук.

Он встал, подошёл к кроватке, посмотрел на сына.

— Я не хочу, чтобы Миша рос в атмосфере торговли любовью.

Жанна обняла мужа со спины.

— И не будет.

Через пару недель Надежда Игоревна объявилась снова.

На этот раз не с просьбой. С угрозой.

Она позвонила Жене на работу.

— Если не разрешите видеть внука, я подам в суд. У меня есть права! Я бабушка!

Женя не повысил голос.

— Подавай, мама. И там же расскажешь, как продала его вещи. С документами, скриншотами и чеками. Я всё сохранил.

Трубка бросилась.

Суд так и не состоялся.

Шло время.

Миша начал улыбаться, переворачиваться, а потом — делать первые неуклюжие шаги вдоль дивана. В квартире стало теснее, шумнее, теплее.

Иногда Жанна ловила себя на мысли, что история с коляской стала переломной точкой.

Если бы тогда они «простили и забыли» — всё бы продолжилось. Упрёки. Контроль. Манипуляции.

Иногда предательство — это не конец семьи.

Это фильтр.

Однажды зимой Женя встретил соседку матери.

— Ой, Женька… — зашептала она. — Мать твоя совсем сдала. Гости к ней не ходят. С родственниками рассорилась. Всё одна, одна.

Женя слушал спокойно.

— А что она хотела? — только и сказал он.

Дома он долго смотрел в окно.

— Жалко её? — спросила Жанна.

Он подумал.

— Немного. Но больше жалко того, кем она могла быть… и не стала.

Он взял сына на руки.

— Я буду другим отцом.

Весной, в один тёплый день, они гуляли втроём в парке. Миша хохотал, тянулся к голубям.

Навстречу шла Надежда Игоревна.

Случайно.

Она остановилась в двух шагах. Смотрела на мальчика жадно, больно.

Миша посмотрел на неё — и отвернулся, уткнувшись в плечо отца.

Надежда Игоревна сглотнула.

— Здравствуйте, — тихо сказала она.

— Здравствуйте, — ответил Женя.

Никто не кричал. Не обвинял.

Просто стояли.

А потом Женя развернулся — и пошёл дальше.

Жанна рядом.

Миша на руках.

Семья.

А позади — женщина среди пустых тарелок своей гордости, новых зубов и чужих ошибок.

И самое страшное для неё было не одиночество.

А понимание, что всё это — её собственный выбор.