Свекровь решила отдать наш ремонт «бедному»

Спасибо за детскую, съезжайте – Свекровь решила отдать наш ремонт «бедному» брату

 

Когда Нина Петровна вошла в квартиру, которую год назад отдала сыну под ремонт, у неё подкосились ноги. Голые стены. Дыры вместо розеток. В ванной — обрезки труб, торчащие из бетона. Ни унитаза, ни раковины, ни плитки.

— Что… что это? — прошептала она.

А ведь ещё вчера здесь был евроремонт на миллион.

Всё началось год назад.

— Пашенька, сынок, ну куда же мне одной столько? — Нина Петровна промокнула сухой глаз уголком цветастого платка. — Трёшка стоит, пылью зарастает. А вы по съёмным углам мыкаетесь, деньги чужому дяде отдаёте. Сердце кровью обливается, глядя на вас.

Она сидела на краешке старого, продавленного дивана в своей однокомнатной квартире, где пахло затхлостью, валерьянкой и пожелтевшими газетами. Паша, крупный, добродушный мужчина тридцати пяти лет, с руками, которые, казалось, могли согнуть железный лом, переминался с ноги на ногу. Лена, его жена, стояла рядом, скрестив руки на груди. Она всегда была осторожнее мужа, но тут и её проняло.

— Мам, ну мы же не просим, — прогудел Паша. — Сами как-нибудь. Ипотеку возьмём.

— Ипотеку! — всплеснула руками Нина Петровна. — Это же кабала! На двадцать лет! А тут — своё, родное. Бабушкина квартира стоит пустая. Заходите, живите. Ну, ремонт нужен, конечно. Так вы молодые, сильные, сделаете под себя. Я же не вечная, всё равно вам останется. А Виталику я дачу отписала, ему хватит.

Лена переглянулась с мужем. Виталик, младший брат Паши, был тридцатилетним мужиком, который нигде дольше месяца не задерживался, зато отлично умел смотреть преданными глазами и просить денег «на новый проект».

— Нина Петровна, — вступила Лена, — ремонт там нужен капитальный. Там же всё убитое. Проводка, трубы, полы. Это сотни тысяч. Мы вложимся, а потом что?

— Леночка, да ты что такое говоришь? — свекровь обиженно поджала губы. — Я же мать. Разве я родного сына обману? Живите хоть всю жизнь. Только коммуналку платите. А то жалко квартиру, пропадёт без присмотра.

Паша посмотрел на жену. Ему надоело отдавать половину зарплаты за чужую двушку с тараканами.

— Лен, ну правда. Своими руками сделаю. Материалы купим, потихоньку. Зато центр, метро рядом. Три комнаты.

Лена вздохнула. Что-то внутри царапалось, тревожило, но перспектива просторной трёшки перевесила.

— Ладно. Но, Нина Петровна, давайте договоримся: мы делаем ремонт, а вы нас лет десять не трогаете. Никаких «пущу подругу пожить», никаких «Виталику надо переночевать».

— Да боже упаси! — перекрестилась свекровь. — Ключи вам отдаю, делайте что хотите. Мне только покой нужен.

Ключи получили на следующий день. Когда Лена впервые зашла в «бабушкину трёшку» уже как хозяйка, ей захотелось плакать. Но не от счастья.

Паркет вздулся горбами и стонал под ногами. Обои висели лохмотьями, обнажая газеты восьмидесятых годов. В ванной плитка отваливалась от прикосновения, а унитаз приобрёл такой цвет, что к нему страшно было подходить.

— Глаза боятся, а руки делают, — бодро сказал Паша, хотя голос дрогнул. — Ленка, прорвёмся. Зато смотри, потолки какие!

И они начали.

Это был не ремонт. Это была война.

Первым делом вынесли хлам. Два контейнера. Старые пальто, изъеденные молью, стопки журналов «Здоровье», банки с окаменевшим вареньем, сломанные лыжи. Паша таскал мешки, вытирая пот со лба.

— Сейчас расчистим — дышать легче станет.

Потом начался демонтаж. Сдирали всё до бетона. Пыль стояла такая, что, казалось, можно было жевать. Паша приходил с работы, переодевался в старый комбинезон и до полуночи долбил, штробил, ломал. Лена помогала: сдирала обои, мыла, таскала мусор.

Деньги улетали, как листья в ураган.

— Паш, нам на проводку не хватает, — Лена сидела над сметой, покусывая ручку. — Если медный кабель брать, как ты хотел, на плитку в ванную уже не останется.

— На проводке экономить нельзя, — отрезал Паша. — Дом старый. Замкнёт — пожар. Лучше машину продам.

— Паш, ты на ней работаешь!

— Перебьюсь. На метро поезжу. Зато сделаем нормально. Для себя же.

И продал. Старенький «Форд» ушёл за четыреста тысяч. Деньги тут же превратились в мотки кабеля, мешки штукатурки и новые трубы.

Нина Петровна не появлялась. Звонила редко, спрашивала медовым голосом:

— Ну как вы там, труженики мои? Двигается дело?

— Двигается, мама, — отвечал Паша, зажимая плечом телефон и размешивая раствор. — Полы залили, сохнут.

— Молодцы. Виталик вот звонил, жаловался, опять с работы ушёл. Начальник — самодур. Бедный мальчик, не везёт ему.

Паша стискивал зубы, но молчал.

Прошёл год. Год без выходных, без отпусков, без лишней копейки на кино или кафе. Все друзья знали: Пашу и Лену звать бесполезно, они «в ремонте».

Но результат стоил каждой бессонной ночи.

Квартира преобразилась. Это была уже не «бабушкина берлога», а современное, светлое жильё.

Стены выровняли идеально. Обои — итальянские, с шелкографией. На полу — ламинат тридцать третьего класса на замковом соединении. Двери — массив дуба, тяжёлые, с бесшумной фурнитурой.

Кухня стала гордостью Лены. Она сама её спроектировала. Встроенная техника, доводчики на каждом ящике, столешница из искусственного камня.

В ванной сияла испанская плитка. Сантехника немецкая, краны блестели. Паша сделал даже тёплый пол — чтобы Лене было приятно выходить из душа.

— Ну всё, — сказал Паша, прикручивая последнюю розетку. — Живи и радуйся.

Они стояли посреди гостиной, обнявшись. Пахло свежестью, новой мебелью и сбывшейся мечтой.

— Красота, — выдохнула Лена. — Не верится, что это наше.

— Наше. Заработали.

Они устроили тихое новоселье. Вдвоём. Заказали пиццу, сели на новый диван и просто смотрели на свои стены.

— Надо маму позвать, — сказал Паша. — Показать.

— Надо, — согласилась Лена, хотя тревога снова шевельнулась внутри. — Пусть посмотрит.

Нина Петровна пришла через неделю. С тортом. Ходила по комнатам, трогала обои, цокала языком.

— Батюшки… Дворец! Просто дворец! Пашенька, у тебя руки золотые. Леночка, вкус у тебя… изысканный.

Она заглянула в ванную, провела пальцем по раковине.

— И машинка стиральная новая… И сушильная… Богато живёте.

— Старались, мам, — улыбнулся Паша. — Всё в дом.

Пили чай на новой кухне. Нина Петровна оглядывалась, словно прицениваясь.

— Хорошо у вас. Тепло, уютно. А вот Виталик… — она тяжело вздохнула.

Лена напряглась.

— Что с Виталиком?

— Беда у него, — свекровь опустила глаза. — Девушка беременна. Жениться надо. А жить где? На съёмной? Денег нет, всё на ребёнка уйдёт. А ко мне в однушку… куда там с младенцем? Одна комната на троих? Я старая, мне покой нужен.

Паша перестал жевать.

— И что ты предлагаешь, мам?

Нина Петровна подняла на сына глаза, влажные от слёз.

— Пашенька, вы же сильные. Пробивные. У вас работа, руки золотые. А Виталик… он не такой. Пропадёт.

— Мама, ближе к делу.

— Я подумала… — она замялась, потом выпалила: — Может, вы ему эту квартиру уступите? Временно! Пока ребёнок подрастёт. А сами… ну, ипотеку возьмёте. Вам же легко всё даётся. Вон какой ремонт за год! Значит, деньги водятся. А у Виталика — ни копейки.

Тишина. Только гудел новый холодильник.

Лена медленно поставила чашку.

— Нина Петровна, вы серьёзно? Мы сюда больше миллиона вложили. Год жизни. Машину продали.

— Ой, что ты сразу про деньги! — скривилась свекровь. — Родственные чувства важнее. Это же брат! Будущий племянник! Как тебе не совестно? Квартира-то, между прочим, моя. По документам. Я вас пустила — я и попросить могу.

— Вы обещали! — Паша встал. Стул отлетел. — Вы говорили: живите, всё вам останется!

— Мало ли что я говорила! — Нина Петровна тоже вскочила, и её благостность слетела, как маска. — Обстоятельства изменились! Брату нужна помощь! Вы себе ещё заработаете, а он — нет!

— Он бездельник, мама!

— Не смей! В общем, так. Даю вам неделю. Собирайте вещи и съезжайте. Виталик с невестой в субботу въезжают. Кстати, спасибо, что детскую в светлых тонах сделали.

Она подхватила сумку и пошла к выходу. У двери обернулась:

— И не вздумайте тут ничего испортить. Проверю. Это теперь квартира для молодой семьи.

Дверь хлопнула. Магнитный замок мягко щёлкнул.

Лена сидела неподвижно. Паша мерил кухню шагами.

— «Вам легко даётся», — процедила Лена. — «Творческая натура».

— Я в суд подам! — Паша стиснул кулаки так, что, казалось, сейчас расколотит столешницу. — Чеки сохранились!

— Паш, сядь, — голос Лены был пугающе ровным. — Квартира её. Договора нет. Суд — это годы. Экспертизы, апелляции. А нам жить где-то надо уже сейчас. Даже если выиграем — компенсацию будем получать по тысяче в месяц до пенсии.

— И что? Отдать всё Виталику? Он палец о палец не ударил! Придёт на готовое и угробит за месяц!

— Не придёт, — Лена посмотрела на мужа, и в её глазах он увидел что-то такое, от чего стало холодно и весело одновременно. — На готовое — не придёт.

— В смысле?

— Она сказала: собирайте вещи. Мы соберём. Все вещи.

— Лен, ты о чём? Мебель, понятно. Технику. А ремонт? Обои сдирать?

— Обои — расходник. А вот ламинат… Ты помнишь, как он кладётся?

— На замках. Разбирается за пару часов.

— Вот. Двери?

— На монтажной пене. Можно снять аккуратно.

— Плитка?

— Плитку не снимешь, на клею намертво.

— Жаль. Зато смесители, раковину, унитаз, ванну…

Паша остановился. В глазах загорелся огонёк.

— Розетки. Выключатели. Люстры. Карнизы. Плинтуса.

— Кухню, — добавила Лена. — Полностью.

— Электрощиток. Автоматы я дорогие ставил, фирменные. Верну старые пробки — они в кладовке лежат.

Они переглянулись и впервые за вечер улыбнулись.

— Неделя, Паша. Успеем?

— Обижаешь. Ломать — не строить.

Эта неделя оказалась тяжелее, чем год ремонта. Работали молча, слаженно, с холодной методичностью.

Сначала разобрали мебель. Кухню раскрутили по винтику. Каждую дощечку ламината пронумеровали, сложили в стопки. Двери сняли вместе с коробками — Паша вырезал пену так аккуратно, что ничего не повредилось.

Потом взялись за сантехнику. Ванну выносили вчетвером — позвали друзей. Те, узнав историю, помогали с энтузиазмом.

— Ну, мать твоя даёт! — пыхтел Серёга, вытаскивая унитаз. — Развела, как лохов!

— Ничего, — усмехнулся Паша. — Пусть Виталик в ведро ходит. Он же изобретатель, что-нибудь придумает.

Розетки выкрутили все до единой. Люстры сняли, оставили голые патроны на проводах.

В последний день Паша снял даже кухонный смеситель и заглушил трубы.

Когда закончили, квартира выглядела хуже, чем год назад. Тогда был просто хлам. Теперь — голый, ободранный бетон. Стены в клочьях (дорогие обои сниматься не желали), пол — пыльная стяжка. В ванной зияли дыры на месте труб.

В центре пустой комнаты стояла облезлая табуретка. На ней — ключи.

Всё вывезенное — ламинат, двери, сантехнику, кухню — сложили на склад к знакомому.

— Чистая работа, — Паша оглядел результат.

— Пойдём, — сказала Лена. — Не хочу видеть её лицо.

Они вышли, прикрыв за собой старую входную дверь — её, к счастью, поменять не успели.

Звонок раздался на следующий вечер.

Паша и Лена сидели в крошечной съёмной однушке, которую сняли наспех. Вокруг громоздились коробки, но на душе было странно легко.

Телефон завибрировал. «Мама».

Паша включил громкую связь.

— ПАВЕЛ!!! — визг Нины Петровны резал слух. — ЧТО ЭТО?!

— Что именно, мама? — спокойно спросил Паша, откусывая бутерброд.

— ВЫ… ВЫ ЧТО НАТВОРИЛИ?! МЫ ПРИШЛИ — ТУТ НИЧЕГО НЕТ!

— Как нет? Стены есть. Потолок. Пол. Всё, как было, когда вы нам ключи давали. Даже лучше — хлама нет.

— ГДЕ ЛАМИНАТ?! ГДЕ КУХНЯ?! ГДЕ УНИТАЗ?!

— Это наше, мам. Мы купили, мы установили. Вы же сказали: вещи забирайте. Мы и забрали. Всё своё.

— Я В ПОЛИЦИЮ! ВЫ ОБОКРАЛИ КВАРТИРУ!

— Ничего подобного. Квартира — это стены. Всё остальное — наше имущество. По закону это называется «отделимые улучшения». Мы их отделили. Аккуратно. Порчи имущества нет. Обои только… ну, они одноразовые, извините.

— ВИТАЛИКУ КУДА В ТУАЛЕТ ХОДИТЬ?! В ДЫРКУ?!

— Пусть купит унитаз. Вы же говорили, он неприспособленный — вот пусть учится.

— ВЫ НЕБЛАГОДАРНЫЕ! ЧТОБ ВЫ…

Паша нажал отбой.

— Кажется, — сказал он, — у меня больше нет матери.

Лена рассмеялась. Впервые за долгое время — искренне, до слёз.

— Знаешь, Паш. Оно того стоило.

Через месяц они распродали всё вывезенное. Ламинат ушёл почти по закупочной цене — он был как новый. Двери купили соседи по гаражному кооперативу. Кухню забрали дачники. Сантехника разлетелась за неделю.

Набралось на первоначальный взнос.

Взяли двушку в ипотеку. Не в центре, зато в новостройке. Со свежей отделкой.

— Тут и ремонт не нужен, — сказала Лена, оглядывая белые стены.

— Нужен, — улыбнулся Паша. — Под себя переделаем. Зато теперь — наше. По документам. И никто не скажет «выметайся».

А Виталик в той квартире так и не поселился. Его девушка, увидев бетонные руины вместо обещанного евроремонта, устроила скандал и уехала к родителям. Рожать не от кого оказалось важнее, чем рожать негде. Свадьба расстроилась.

Нина Петровна пыталась нанять рабочих — хотя бы унитаз поставить. Но узнав цены, махнула рукой.

Теперь «бабушкина трёшка» снова стоит закрытая. Пылится. Ветшает без отопления.

А дураков в семье больше не осталось.

 

Нина Петровна не звонила две недели.

Для Паши это было странно. Раньше мать могла названивать по три раза на дню — с новостями о давлении, соседке Люсе, скидках в «Пятёрочке» и, конечно, о бедном Виталике, которого «все обижают».

Теперь — тишина.

Лена это заметила первой.

— Слишком спокойно, — сказала она, раскладывая по ящикам документы на новую квартиру. — Твоя мама не из тех, кто глотает поражение молча.

Паша хмыкнул.

— А что она сделает? Суд? Я консультировался с юристом. Всё, что можно было снять без разрушения конструкций, — наше. Чеки есть. Фото «до» и «после» есть. Она сама сказала: «Собирайте вещи». Мы собрали.

— Я не про суд, — Лена покачала головой. — Я про характер.

И действительно, через три недели грянуло.

Позвонила тётя Галя — мамина двоюродная сестра.

— Паша, ты что натворил?! — с порога начала она. — Мать в больнице с давлением! Говорит, сын родной её обокрал, на улицу выставил! Родня в шоке!

Паша устало потер переносицу.

— Тётя Галя, никто никого не выставлял. Квартира как была её, так и осталась. Мы своё забрали.

— Какое своё?! — возмутилась та. — Ремонт же вы сделали! Значит, в квартире он и должен остаться!

— Это если дарить. А мы не дарили.

Тётя Галя обиженно вздохнула.

— Не по-людски это. Мать всё-таки.

— А по-людски — это выгнать сына с женой после года работы, чтобы заселить Виталика?

На том конце повисла пауза.

— Виталик… он младший. Ему труднее.

— Ему тридцать, тётя Галя.

Разговор закончился ничем. Но стало понятно: Нина Петровна запустила «семейную волну».

Через несколько дней Паше написал двоюродный брат:

«Ты чего, правда унитаз снял? 😂»

Потом — троюродная сестра:

«Слышала, вы там разгром устроили… Это правда?»

История обрастала подробностями. В версии Нины Петровны они не просто сняли своё — они «разворотили квартиру», «перерезали трубы», «украли проводку» и «оставили беременную невестку на улице».

Лена читала пересылаемые сообщения и только качала головой.

— Знаешь, что самое интересное? — сказала она. — Она ведь искренне считает себя правой.

— Конечно, — кивнул Паша. — У неё логика простая: всё моё — общее. Всё ваше — тоже общее. Но решаю я.

А потом Нина Петровна пришла сама.

Без звонка.

Они как раз возились с замерами кухни — в новостройке хотелось сделать всё аккуратно, но без фанатизма.

В дверь позвонили коротко, резко.

Паша открыл — и замер.

Мать стояла в пальто, но выглядела иначе. Не театрально обиженной. Уставшей.

— Пустишь? — сухо спросила она.

Лена кивнула.

Нина Петровна прошла внутрь, оглядела пустоватую двушку.

— Значит, ипотеку взяли, — констатировала она.

— Взяли, — спокойно ответил Паша. — Как и собирались изначально.

— А ремонт? — она обвела взглядом стены.

— Будем делать постепенно. Для себя.

Она усмехнулась.

— Для себя… А для брата — жалко стало?

Паша сжал челюсти.

— Мама, давай без спектаклей.

— Это ты устроил спектакль! — её голос сорвался. — Ты меня перед всей роднёй опозорил! Люди спрашивают: «Где же молодая семья?» А я что отвечу? Что мой старший сын унитаз унёс?!

Лена не выдержала.

— А что вы хотели? Чтобы мы молча ушли и подарили Виталику миллион?

— Он ребёнка ждал!

— Он работу не искал, — отрезала Лена. — И ребёнок, как выяснилось, не ждал его.

Нина Петровна побледнела.

— Вы… вы радуетесь, что у него всё развалилось?

Паша тяжело вздохнул.

— Нет, мам. Но это его жизнь. Его выборы. Мы не обязаны оплачивать их.

Она опустилась на стул.

— Я думала… ты поймёшь. Ты же всегда понимал. С детства. Ты сильный. Ты мог уступить.

И вот тут Паша впервые посмотрел на неё не как сын — а как взрослый мужчина.

— Вот именно, мам. Всегда я. Всегда уступить, подвинуться, потерпеть. Потому что «Виталик слабый». Потому что «Виталик пропадёт». А я не пропаду, да?

Она молчала.

— А если бы я однажды пропал? Ты бы заметила?

Тишина в квартире стала густой.

Лена отвернулась к окну.

Нина Петровна вдруг постарела прямо на глазах.

— Я не хотела зла, — тихо сказала она. — Я просто хотела… чтобы у младшего было не хуже.

— За счёт старшего? — мягко спросил Паша.

Она не ответила.

После того разговора что-то изменилось.

Не сразу. И не кардинально.

Но Нина Петровна перестала звонить родне с жалобами. Перестала раздувать скандал.

Через месяц Паша случайно встретил соседа из той самой трёшки.

— Слушай, — сказал тот, — мать твоя рабочих всё-таки наняла. Самых дешёвых. Они ей линолеум кинули и унитаз поставили. Криво, правда. Но жить можно.

— Виталик заселился?

Сосед фыркнул.

— Да где там. Он в Подмосковье укатил, говорит, бизнес какой-то мутит. Квартира пустует.

Паша молча кивнул.

Весной Лена узнала, что беременна.

Тест лежал на раковине, а она смотрела на него так же, как год назад смотрела на облупленные стены бабушкиной квартиры — с недоверием.

— Паш… — позвала она тихо.

Он вышел из комнаты.

И всё понял по её лицу.

Сел на край ванны.

— Правда?

Она кивнула.

И впервые за долгое время Паша расплакался.

Не от злости. Не от бессилия.

От того, что жизнь, несмотря ни на что, шла дальше.

Когда они сообщили Нине Петровне, та долго молчала.

А потом спросила:

— Можно… я хоть в этот раз ничего не испорчу?

Лена переглянулась с мужем.

— Можно, — сказал Паша. — Но без условий.

— Без условий, — повторила она.

Беременность прошла спокойно.

Нина Петровна иногда приезжала — приносила яблоки, вязала носочки. Не вмешивалась. Не давала советов.

С Виталиком, по слухам, всё было по-старому: проекты, кредиты, долги.

Однажды он сам позвонил Паше.

— Слушай… — голос был непривычно тихим. — Я знаю, ты злишься. Но… тогда мама сказала, что ты сам предложил съехать. Что тебе выгоднее ипотека.

Паша усмехнулся.

— Конечно.

— Я не знал, что вы столько вложили. Честно.

— Теперь знаешь.

Пауза.

— Ты… правильно сделал, наверное. Я бы тоже своё забрал.

Паша удивился.

— Серьёзно?

— Да. — Виталик вздохнул. — Просто я привык, что за меня всегда кто-то решает. И платит.

— Привыкай по-другому, — спокойно сказал Паша.

Когда родился сын, они уже жили в полностью обжитой двушке.

Без мрамора. Без дизайнерских изысков.

Но каждая плитка, каждый плинтус были оплачены их собственным трудом — и оформлены по документам на их имя.

Нина Петровна стояла у кроватки и смотрела на внука.

— Красивый, — прошептала она.

— Наш, — сказал Паша.

И в этом слове было всё.

Не про квартиру.

Не про ремонт.

Про границы.

Про уважение.

Про то, что семья — это не тот, кто громче требует, а тот, кто честнее живёт.

А «бабушкина трёшка» так и осталась стоять.

С линолеумом пузырями. С кривым унитазом. С пустыми комнатами.

Иногда Паша проходил мимо и смотрел на её окна.

И каждый раз думал:

Иногда самый дорогой ремонт — это тот, который ты разобрал вовремя.