А вы кто? — задали мне вопрос гости.

А вы кто? — задали мне вопрос гости. — Домработница наша, — не моргнув, ответила свекровь

Я застыла в дверях гостиной с подносом в руках, на котором дымились чашки с кофе. Гости — две элегантные дамы лет пятидесяти в дорогих костюмах — с любопытством смотрели на меня.

— А вы кто? — спросила одна из них, та, что в жемчужном ожерелье.

Я открыла рот, чтобы представиться, но Алла Борисовна, моя свекровь, опередила меня:

— Домработница наша. Оленька. Очень исполнительная девочка.

Слова прозвучали легко, буднично, словно она озвучивала прогноз погоды. Я почувствовала, как горло перехватило. Поднос чуть дрогнул в руках.

— Понятно, — кивнула дама с жемчугом. — А я думала, может, родственница.

— Что вы, какая родственница, — рассмеялась Алла Борисовна. — Просто помощница по хозяйству. Ставь поднос на стол, Оленька, и иди. Мы тебя позовем, если что-то понадобится.

Я осторожно поставила поднос на журнальный столик, развернулась и вышла из комнаты. В коридоре остановилась, прислонилась к стене. Руки тряслись.

Домработница. Она назвала меня домработницей при своих подругах. Меня, Ольгу Сергееву, жену ее сына, мать ее внучки, человека, который живет в этом доме уже четыре года.

— Там кофе готов? — в коридор вышел Максим, мой муж. Он был в домашних джинсах и свитере, растрепанный, довольный.

— Да, я отнесла.

— Отлично. — Он чмокнул меня в щеку. — Ты как? Все нормально?

Я посмотрела на него:

— Макс, твоя мама представила меня своим подругам как домработницу.

Он нахмурился:

— Что?

— Только что. Они спросили, кто я, а она сказала — домработница.

Максим потер переносицу:

— Наверное, пошутила.

— Это не похоже на шутку.

— Ну, мама любит подколоть иногда. Не обращай внимания.

— Макс, меня при чужих людях назвали домработницей. Как я могу не обращать внимания?

Он обнял меня за плечи:

— Оль, не раздувай. Сейчас зайду к ней, поговорю.

— Нет, не надо, — я высвободилась. — Не хочу устраивать сцену при гостях.

— Тогда давай вечером обсудим. Хорошо?

Я кивнула. Максим вернулся в гостиную, а я пошла на кухню — доделывать салат к обеду.

Вечером, когда гости уехали, а Алла Борисовна удалилась в свою комнату, Максим зашел ко мне на кухню. Я мыла посуду, он присел на табурет.

— Оль, я поговорил с мамой.

— И что она сказала?

— Что действительно пошутила. Типа, ты так хорошо накрываешь на стол, что подруги могли бы позавидовать ее домработнице.

Я выключила воду, повернулась к нему:

— Максим, это не шутка. Она сказала: «Домработница наша. Очень исполнительная девочка». Дословно.

— Может, ты неправильно поняла интонацию.

— Я поняла все правильно. Твои гости смотрели на меня как на прислугу. А твоя мама даже не представила меня по имени и фамилии.

Максим встал, подошел ближе:

— Оль, ну что ты хочешь? Чтобы я с мамой поссорился?

— Я хочу, чтобы меня уважали в этом доме.

— Мама тебя уважает.

— Правда? Тогда почему я должна готовить обеды для ее гостей? Почему убирать за всеми? Почему подавать кофе?

— Потому что мы живем в ее доме.

Слова повисли в воздухе. Я медленно сняла фартук, повесила на крючок.

— Понятно. В ее доме.

— Оль, я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду? Что раз мы живем здесь бесплатно, я должна быть благодарной? И выполнять роль домработницы?

— Не надо передергивать.

— Я не передергиваю! Макс, мы женаты четыре года! У нас дочь! Но твоя мама продолжает относиться ко мне как к временному неудобству!

Максим потер лицо ладонями:

— Давай не будем ссориться.

— Я не ссорюсь. Я пытаюсь до тебя достучаться.

Он промолчал. Я выдохнула:

— Ладно. Забудем.

Но внутри что-то сломалось. И я знала — забыть не получится.

На следующее утро Алла Борисовна пригласила меня в свою комнату. Она сидела в кресле, элегантная даже в домашнем халате, с чашкой чая в руках.

— Присядь, Оленька.

Я села на край дивана.

— Максим сказал, что ты обиделась вчера.

— Да, немного.

— И совершенно напрасно. — Она отпила чай. — Я просто не хотела вдаваться в подробности перед подругами. Объяснять, что ты жена Максима, что у вас дочь… Это заняло бы время.

— Можно было просто сказать — это Оля, жена Максима.

— Можно было. Но ты же понимаешь, Оленька, что подруги сразу начали бы расспрашивать. Где познакомились, когда свадьба была, как ребенок… Я не хотела устраивать допрос.

— То есть проще назвать меня домработницей.

Алла Борисовна поставила чашку на столик:

— Не передергивай. Я сказала, что ты помогаешь по хозяйству. А это правда, разве нет?

— Я живу здесь. Я член семьи.

— Конечно, конечно. Но, согласись, основная работа по дому на тебе. Я уже не молодая, мне тяжело возиться с уборкой, готовкой. Ты молодая, здоровая — почему бы не помочь?

Я сжала кулаки:

— Алла Борисовна, я не против помогать. Но когда меня представляют как домработницу…

— Ну что ты все об этом? — Она махнула рукой. — Подумаешь, какая разница. Главное же — не что говорят, а что есть на самом деле.

— А что есть на самом деле?

Она посмотрела на меня долгим взглядом:

— На самом деле ты живешь в моей квартире, в моем доме, который я купила на свои деньги. Я тебя не выгоняю, не требую платы за проживание. Разве этого мало?

— Я жена вашего сына.

— И я это ценю. Но давай откровенно: Максим женился на тебе импульсивно. Он был влюблен, это понятно. Но ты… Оленька, ты из другого круга. Другое воспитание, другие привычки.

Я почувствовала, как лицо горит:

— Я не понимаю, о чем вы.

— Да ладно, не прикидывайся. — Алла Борисовна взяла чашку снова. — Максим рос в интеллигентной семье. Его отец был профессором, я всю жизнь работала в университете. А ты… Твои родители кто?

— Отец — водитель, мать — медсестра.

— Вот именно. Простые люди. Ничего плохого, конечно. Но разница в происхождении есть.

Я встала:

— Алла Борисовна, я не хуже вас.

— Я не говорю, что хуже. Я говорю — другая. И это нормально. Просто нужно понимать свое место.

— Свое место?

— Ну да. Ты жена Максима, мать его ребенка. Но это не делает тебя автоматически членом нашей семьи на равных. Ты должна еще доказать, что достойна.

Я молча вышла из комнаты. В коридоре остановилась, прислонилась к стене. Руки дрожали, перед глазами плыло.

Доказать. Свое место. Другой круг.

Кто она такая, чтобы так говорить?

Вечером я рассказала Максиму о разговоре. Мы сидели в нашей комнате, дочка уже спала.

— Она так и сказала — «знать свое место»? — переспросил он.

— Да. Дословно.

Максим встал, прошелся по комнате:

— Блин, мама иногда перегибает.

— Иногда? Макс, она постоянно мне намекает, что я недостойна вас!

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю! Она говорит мне, что я из другого круга, что должна доказывать свое право быть в вашей семье!

— Оль, мама консервативная. Она выросла в СССР, там были свои понятия о классах.

— Какие классы? Мы в XXI веке живем!

— Понимаю. Но она не изменится.

— Значит, я должна терпеть?

Максим сел рядом, взял меня за руку:

— Потерпи еще немного. Я устроюсь на новую работу, мы начнем копить, через год-два снимем свою квартиру.

— Через год-два?

— Ну да. Надо же накопить на залог, на первые месяцы.

Я высвободила руку:

— Макс, я не протяну два года.

— Оль, куда спешить? Здесь же удобно. Большая квартира, мама с Дашей сидит, пока мы на работе.

— Удобно для кого? Для тебя? Ты приходишь домой — ужин готов, все чисто, ребенок накормлен. А я целый день в офисе, потом дома готовлю, убираю, стираю. И еще выслушиваю намеки твоей матери.

— Она же помогает с Дашей.

— Помогает? Или делает одолжение, за которое я должна быть благодарна?

Максим устало вздохнул:

— Что ты хочешь, Оль?

— Съехать. Снять квартиру. Хотя бы однушку.

— У нас нет денег на съем.

— Есть. У меня отложено пятьдесят тысяч, у тебя, наверное, тоже что-то есть.

— Моя зарплата уходит на кредит за машину и на текущие расходы.

— Значит, только моя зарплата на аренду?

— Ну… да.

Я встала:

— Понятно. Значит, ты не готов съезжать.

— Я готов. Просто не сейчас.

— Когда?

— Когда будет финансовая стабильность.

— То есть никогда.

— Оль, не надо драмы.

Я вышла из комнаты, закрылась в ванной. Села на край ванны, зарылась лицом в ладони.

Он не хочет съезжать. Ему удобно здесь, в маминой квартире, где мама все решает, мама всем управляет. А я — приложение к этой семье. Домработница, как она и сказала.

Прошла неделя. Алла Борисовна вела себя, как будто разговора не было. Приветливо здоровалась, просила приготовить то или иное блюдо, давала советы по воспитанию Даши.

Я делала все, что она просила. Молча. Механически.

В субботу она устроила еще одну встречу — теперь уже с коллегами по университету. Я накрыла на стол, подала закуски, разлила вино.

— А это кто? — спросил пожилой мужчина в очках, кивая на меня.

— Невестка, — ответила Алла Борисовна. — Жена Максима.

Я замерла. Невестка. Не домработница.

— Ах, невестка! — оживился мужчина. — Очень приятно. А Максим где?

— Он на работе задержался. Скоро будет.

Я вышла на кухню, прислонилась к столешнице. Невестка. Значит, когда гости нужные — я невестка. А когда случайные подруги — домработница.

В дверь заглянула Алла Борисовна:

— Оленька, принеси еще тарелочек, пожалуйста.

— Сейчас.

Я достала тарелки, поставила на поднос. Она смотрела на меня, прищурившись:

— Ты что-то не в духе?

— Все нормально.

— Не ври. Вижу же, что дуешься.

Я выдохнула:

— Алла Борисовна, почему сегодня я невестка, а неделю назад была домработницей?

Она усмехнулась:

— Ты еще об этом? Оленька, милая, учись понимать контекст. С подругами мне не хотелось распространяться о семейных делах. А с коллегами — почему бы и нет. Они знают Максима с детства.

— То есть я должна менять статус в зависимости от гостей?

— Ты должна понимать, когда уместно говорить правду, а когда — упростить ситуацию.

— Правда — это что я ваша невестка. А упрощение — что я домработница?

Алла Борисовна поморщилась:

— Господи, какая же ты занудная. Иди, неси тарелки.

Я взяла поднос и пошла в гостиную.

Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Максим спал рядом, посапывая.

Утром встала рано, собрала вещи — свои и Дашины. Две сумки.

Максим проснулся от шороха:

— Оль? Что ты делаешь?

— Уезжаю.

— Куда?

— К подруге. Пока не найду, где снять квартиру.

Он сел на кровати:

— Ты с ума сошла? Какая квартира?

— Любая. Хоть однушка на окраине. Главное — не здесь.

— Оль, давай поговорим.

— Не о чем говорить. Я устала быть домработницей в доме твоей матери.

— Она же объяснила, что пошутила!

Я повернулась к нему:

— Макс, это не шутка. Она действительно считает меня прислугой. Человеком второго сорта. И ты это позволяешь.

— Я не позволяю! Я разговаривал с ней!

— И что изменилось? Ничего. Она как унижала меня, так и продолжает.

— Оль, пожалуйста, не уходи.

Я взяла сумки:

— Максим, я люблю тебя. Но я не могу больше жить в этом доме. Если хочешь семью — найди нам жилье. Снимешь квартиру — позвони. А пока я уезжаю.

Я вышла из комнаты. В коридоре столкнулась с Аллой Борисовной — она стояла у двери, видимо, слышала разговор.

— Куда это ты собралась?

— Съезжаю.

— С ребенком?

— Даша — моя дочь.

— И Максима тоже. Ты не имеешь права увозить ее без его согласия.

Я поставила сумки:

— Алла Борисовна, я устала терпеть ваши унижения. Вы можете относиться ко мне как хотите, но я не обязана это терпеть.

— Унижения? — Она скрестила руки на груди. — Я тебя накормила, одела, дала крышу над головой. И это унижения?

— Вы дали крышу над головой, но каждый день напоминаете, что я должна быть благодарна. Что я из другого круга. Что я должна знать свое место.

— И это неправда?

Я посмотрела ей в глаза:

— Нет. Неправда. Я не хуже вас. Я работаю, зарабатываю деньги, воспитываю дочь. Я не должна чувствовать себя прислугой в собственной семье.

— Собственной? — Алла Борисовна усмехнулась. — Оленька, милая, это не твоя семья. Это моя семья. Максим — мой сын. Даша — моя внучка. А ты… Ты просто жена Максима. Временная составляющая.

— Временная?

— Ну да. Браки распадаются, люди расходятся. Но мать остается матерью, бабушка — бабушкой. А жены меняются.

Я почувствовала, как внутри все похолодело:

— Вы хотите, чтобы мы развелись?

— Я хочу, чтобы ты поняла свое место. Не наглела. Не качала права.

За моей спиной послышались шаги — из комнаты вышел Максим.

— Мама, хватит.

Алла Борисовна повернулась к нему:

— Что «хватит»? Я просто объясняю девочке реальность.

— Реальность в том, что Оля — моя жена. И если она уходит, я ухожу с ней.

Я обернулась. Максим стоял, сжав кулаки, лицо бледное, но решительное.

Алла Борисовна рассмеялась:

— Ты? Уйдешь? Максим, не смеши меня. Ты даже кредит за машину без моей помощи не выплатишь.

— Выплачу.

— На какие деньги?

— На свои. Перестану платить тебе за проживание.

Я вздрогнула:

— Ты платишь ей за проживание?

Максим опустил глаза:

— Да. Двадцать тысяч в месяц.

— И ты мне не говорил?

— Не хотел расстраивать.

Алла Борисовна довольно кивнула:

— Вот видишь, Оленька. Даже за то, что живешь здесь, платит Максим. А не ты. Так что помолчи о правах.

Я взяла сумки:

— Пошли, Макс.

— Куда?

— Отсюда. Куда угодно.

Максим секунду колебался, потом кивнул:

— Дай мне десять минут собраться.

Он вернулся в комнату. Алла Борисовна смотрела на меня с ледяной усмешкой:

— Думаешь, он уйдет?

— Он сам сказал.

— Сказать — одно. Сделать — другое. Максим слабый. Всегда был слабым. Мамин сынок.

— Тогда я сделаю его сильным.

— Попробуй. — Она развернулась и ушла в свою комнату.

Мы сняли однушку на окраине города. Маленькую, с обшарпанными обоями и старой мебелью. Но нашу.

Первые недели были тяжелыми. Деньги уходили на аренду, на еду, на детский сад для Даши. Максим работал допоздна, я тоже. Встречались только поздно вечером, уставшие, молчаливые.

Но постепенно наладилось. Нашли ритм, научились распределять обязанности. Максим готовил ужины, я убирала. Он отводил Дашу в садик, я забирала.

Алла Борисовна звонила каждый день — сначала ругалась, требовала вернуться, потом стала просить. Говорила, что скучает по внучке, что готова извиниться.

Максим ездил к ней раз в неделю, брал Дашу. Я не ездила — не хотела.

Однажды вечером, через два месяца после съезда, он вернулся от матери задумчивым.

— Что случилось? — спросила я.

— Мама просила передать тебе извинения.

— Правда?

— Да. Сказала, что была неправа. Что хочет наладить отношения.

Я поставила чашку на стол:

— И ты ей веришь?

— Не знаю. Но она действительно выглядела виноватой.

— Макс, твоя мать никогда не бывает виноватой. Она просто хочет, чтобы мы вернулись.

— Может быть. Но предложение извиниться она сделала.

Я подумала:

— Хорошо. Пусть приезжает сюда. В нашу квартиру. И извинится лично.

Максим кивнул:

— Передам.

Алла Борисовна приехала в воскресенье. Мы накрыли простой стол — чай, печенье, бутерброды. Она села, оглядела квартиру, поморщилась.

— Ну и жилье вы себе нашли.

— Зато наше, — спокойно ответила я.

Она вздохнула:

— Оленька, я приехала извиниться.

— Слушаю.

— Я была неправа. Не должна была говорить те слова. Про домработницу, про место… Это было грубо.

— Было.

— Прости меня. Я привыкла все контролировать. Мне казалось, что так будет правильно.

Я посмотрела ей в глаза — искренность или игра?

— Алла Борисовна, знаете, что меня больше всего обидело? Не слова. А то, что вы действительно так думаете. Что я ниже вас. Недостойна вашего сына.

— Я не думаю, что ты недостойна.

— Думаете. Вы так и сказали — другой круг, другое воспитание.

Она помолчала:

— Может, и думаю. Привычки не изменишь. Но я готова попробовать относиться иначе.

— Почему?

— Потому что Максим страдает. Он разрывается между мной и тобой. И я вижу, что он выбирает тебя.

Максим, сидевший рядом, взял мою руку.

Алла Борисовна продолжила:

— Я не хочу терять сына. И внучку. Поэтому готова на компромисс.

— Какой компромисс?

— Приезжайте ко мне в гости. Раз в неделю, например. С Дашей. Я не буду вмешиваться в вашу жизнь. Но хочу видеть семью.

Я обменялась взглядом с Максимом. Он кивнул — твое решение.

— Хорошо, — сказала я. — Будем приезжать. Но с условием: больше никаких намеков на мое происхождение, никаких «знай свое место» и «домработница». Я ваша невестка. Всегда. При любых гостях.

Алла Борисовна кивнула:

— Договорились.

Она протянула руку. Я пожала ее — холодную, сухую.

Не знаю, изменится ли она. Не знаю, насколько искренни ее слова. Но хотя бы попытка есть.

И самое главное — я больше не в ее доме. Я в своем. Пусть маленьком, пусть обшарпанном. Но здесь я не домработница.

Здесь я хозяйка.