Ромашки для Наташки: история о старости, неблагодарности семьи

Ромашки для Наташки: история о старости, неблагодарности семьи, первой любви, долгожданной встрече и…

 

Бабушка! Почему ты не погладила моё платье? И зачем ты убиралась в моей комнате? Теперь я опять ничего не найду! резкий голос внучки вырвал Марью Васильевну из дремы и заставил сбиться с мысли.

С усилием она поднялась с дивана и поспешила в гостиную.

От тебя одно беспокойство! Вот зачем эту блузку гладила? Она должна быть мятой! Просто ужас! Я опять из-за тебя опаздываю! Арина шарахалась по квартире, разбрасывая по пути вещи.

Марья Васильевна стояла в дверях, прижав дрожащие руки к груди, виновато глядя на внучку.

Ариночка, прости меня… я ведь не знала… не успела…

Внучка резко обернулась, остановившись на миг. Красивая, но холодная, её черты исказило раздражение.

Вот и папа прав от тебя одни хлопоты, никакой пользы. Дом престарелых тебе впору, с такими же старыми маразматиками.

Злопыхая, она хлопнула дверью ванной. Марья Васильевна осталась посреди комнаты, побледневшая, сдерживая слёзы.

Полчаса спустя Арина, хлопнув входной дверью, умчалась в университет, и в квартире наконец воцарилась тишина.

Ещё недавно у Марьи Васильевны была собственная двушка в старой московской пятиэтажке. Пять лет назад. Дочка с мужем объявили: пора заняться бизнесом срочно понадобились крупные средства. Дочка заверяла, что у них в квартире на Новом Арбате места хватит на всех.

Марья Васильевна подписала бумаги, передала ключи и переехала. Незаметно стала нянчить внучку, вести хозяйство, готовить и убирать, ожидая благодарности. Но её труд принимался как нечто само собой разумеющееся.

А теперь слово «дом престарелых»… Стало больно, сердце кольнуло предательски. Она медленно опустилась на стул, дрожащими руками достала сердечные таблетки.

Старушка, давайте быстрей, тут очередь стоит, вы спите что ли? противный голос кассирши вывел её из оцепенения.

Красивая с виду, но вульгарная девица с облупленным лаком на ногтях стучала по кассе:

И зачем только старикам вообще разрешают ходить в магазины одну мороку создают, буркнула она через плечо.

Марья Васильевна, опустив глаза, торопливо складывала продукты, чувствуя на себе взгляды всей очереди.

Выйдя на улицу, она почувствовала себя грязной и униженной. Какая уж старость? Ей ведь шестьдесят два…

Всегда была аккуратной, стройной, с серо-голубыми глазами и правильной причёской. А теперь вокруг только холод и отчуждение.

Она шла по бульвару, опустив плечи, когда вдруг за спиной раздалось:

Машенька, здравствуй!

Она удивлённо обернулась и застыла.

Лёша?! Неужели ты?..

Перед ней стоял подтянутый пожилой мужчина в элегантном тёмно-синем пальто.

Бог ты мой… Тебя не узнать, Машенька. Такой же огонёк в глазах, как много лет назад, голос дрожал от волнения.

Это был Лёша Соколов её первая школьная любовь. Он всегда называл её Машенька-ромашка, а она его Лёшка-ромашка. Он таскал ей букеты ромашек с родного поля у Савёловского вокзала.

Их разлучили в десятом классе, когда семья Лёши переехала в Иркутск. Сначала приходили письма… но всё реже. И потом замолкли.

Марья закончила истфак, вышла замуж за инженера, родила дочку. Муж был талантливым проектировал мосты по всей стране, но рано ушёл из жизни. Осталась одна.

А теперь перед ней Лёша.

Я иду за тобой уже весь квартал… Не мог поверить, что это ты… он сжал её ладонь в своих руках. Как же я рад…

Чай в их чашках давно остыл, а они, не замечая времени, рассказывали, смеялись, вспоминали школьные годы будто и не было между ними пропасти в сорок лет.

На столе стояла ваза с объёмным букетом ромашек. Марья Васильевна часто проводила по лепесткам пальцем.

Машенька, я последние годы жил в Берлине с сыном, бизнесом занимался. Но сердце у меня всё равно здесь, а теперь повезло, что тебя встретил, Лёша тёпло смотрел на неё.

Домой она возвращалась поздно, в голове была радость и свет впервые за многие годы. Она смотрела на ромашки и улыбалась, готовя ужин. Они договорились на выходных съездить в Королёв там у Лёши после тётки дом остался.

Как прекрасно, что судьба их свела…

Теперь Марья Васильевна сидела на скамейке у дверей подмосковного дома престарелых. Плакать она уже не могла: вымотанная, захудалая, прошедшая курс капельниц. Уют был в палате, а радости не было.

Сюда её привёз зять. Молча, не объясняя. А дочка с Ариной уехали на юг на отдых. Лучше не видеть, не стыдиться.

Поехать к Лёше она не успела. Проститься не смогла его телефон молчал.

Прошло три месяца. На дворе серая, затяжная осень. В душе мороз.

Дочка не звонила, Арина не писала. А Лёша не пришёл.

Дверь открыла медсестра:

К вам посетитель…

Марья Васильевна медленно вышла в холл. Перед ней стоял молодой человек с папкой под мышкой.

Простите, вы Соколова Марья Васильевна? Я нотариус. Меня просил найти вас Алексей Сергеевич Соколов.

Лёша?.. А почему он не приехал?..

Колени подкосились, и она села, обхватив подлокотники.

Молодой человек бережно вынул из папки бумаги и конверт.

Алексей Сергеевич умер два месяца назад. Просил передать эти документы и письмо для вас.

За окном дождь всё настойчивее бил по жёлтым листьям.

Долго Марья Васильевна не решалась вскрыть конверт, потом слёзы сами покатились по щекам.

«Дорогая Машенька!

Если ты открыла это письмо, значит, меня уже нет Я не хотел портить нашу встречу. Приехал в Россию, чтобы умереть дома финальная стадия рака. Врачи дали мне два месяца. Я мечтал провести их рядом с тобой

Но стало плохо, и меня увезли в больницу не смог даже попрощаться. Прости. Пусть ты запомнишь меня живым, а не умирающим.

Я всегда тебя любил. Жаль, что когда-то мы не смогли быть вместе Ты для меня навсегда осталась моей Машенькой-ромашкой.

Знаю про твои трудности с дочерью. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя не нужной. В этой папке документы на дом в Королёве. Это моё последнее спасибо тебе. Прими, не отказывайся.

Посади в саду как можно больше ромашек.

Обнимаю, любимая.

Твой Лёшка-ромашка».

Всю ночь дождь стучал в окна вместе с её слезами.

Прошёл год.

К осеннему кладбищу подъехало жёлтое такси. Из машины вышла стройная женщина с большим букетом ромашек.

Сторожа здешние хорошо запомнили этот букет.

Марья Васильевна медленно прошла по аллее, на гравии под подошвами мягко шуршали листья.

Под раскидистым клёном она остановилась, положила ромашки на чёрный камень, села рядом и улыбнулась сквозь слёзы:

Лёшка-ромашка… здравствуй… Я снова пришлаВетер бережно колыхал лепестки, и Марья Васильевна, прислушавшись к шороху деревьев, вдруг ощутила странное спокойствие. Она достала из сумки крохотный белый конвертик, вложила внутрь один цветок, прошептала:
Спасибо тебе, Лёша, и приложила конверт к сердцу.

Мимо проходила молодая пара. Девушка осторожно посмотрела на женщину с ромашками, и, уловив её тихую, светлую улыбку, тоже улыбнулась в ответ будто от ромашек исходило особое тепло.

В тот вечер Марья Васильевна шла по королёвской улице, держась чуть прямее, чем прежде. В новом доме уже были вымыты окна, а под каждым из них расцвели свежие бутоны первые весенние ромашки. Она знала, что будет сажать ещё: для себя, для Лёши, для прохожих, у которых тяжело на душе. 

В кухне раздавался звон посуды и мерные шаги. Хозяйка жила просто тихо, размеренно, но по-настоящему. Иногда приезжали ребятишки из соседнего детдома пить чай с пирогами и учиться плести венки. Со временем стали заходить новые знакомые просто так, принять чашку чаю или поделиться бедой.

Когда однажды в дом постучали на пороге стояла растерянная Арина, с глазами, полными слёз. Она долго молчала, прежде чем вымолвить:
Бабушка… прости… Я так скучала…

Тот дом для Марьи Васильевны стал местом, где запах ромашек вытеснял прошлую боль. Она больше не боялась осени: знала теперь, что весна вновь вернёт белые, простые цветы. А в самой глубине сердца жила тёплая уверенность: даже если жизнь ведёт по кругу, однажды обязательно встретится тот, кто подарит тебе ромашки и тишину, наполненную любовью.

Арина стояла на пороге, будто боялась переступить черту не только дома, но и собственной гордости.

Марья Васильевна смотрела на внучку внимательно, без прежней суеты и тревоги. Она больше не спешила оправдываться. Не суетилась. Не извинялась заранее.

— Заходи, — тихо сказала она.

Арина вошла. Дом пах яблочным пирогом и ромашками. В вазах на подоконниках стояли свежие букеты — одни только распустились, другие уже начинали чуть клонить головы.

— У тебя… красиво, — неловко произнесла девушка.

— У меня спокойно, — мягко поправила бабушка.

Они сели за стол. Несколько минут слышно было только, как кипит чайник.

Арина похудела. Лицо стало строже, взгляд — тревожнее.

— Бабушка… — голос дрогнул. — Я всё знаю.

Марья Васильевна подняла глаза.

— Про что?

— Про дом. Про то, как вас отвезли в пансионат. Про Лёшу… — она сглотнула. — Я нашла письмо. Мама его не сожгла, просто спрятала.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Ты прочитала? — спокойно спросила бабушка.

— Да.

— И что ты почувствовала?

Арина не сразу ответила.

— Стыд. И злость. На себя. На маму. На папу.

Она вдруг всхлипнула, как маленькая.

— Я тогда сказала тебе… про дом престарелых. Я же не думала, что это правда станет…

Марья Васильевна протянула руку и накрыла её ладонь своей.

— Ты была молода и зла. Это бывает.

— Нет, — резко качнула головой Арина. — Это не оправдание.

Она подняла глаза, полные слёз:

— Папа продал твою квартиру дешевле рынка. Деньги ушли в их бизнес, а бизнес прогорел. Потом кредиты. Они решили, что ты «обуза». Мама говорила, что тебе там будет «лучше».

Марья Васильевна слушала спокойно. Слишком многое она уже прожила, чтобы слова могли ранить так же остро.

— А теперь? — спросила она.

— Теперь они разводятся. Папа уехал. Мама одна. И… — Арина замолчала, — я не могу с ней. Она постоянно говорит, что это ты её «прокляла», что после твоего отъезда всё пошло не так.

Марья Васильевна едва заметно улыбнулась.

— Я никого не проклинала. Я просто перестала терпеть.

Арина посмотрела на неё внимательно.

— Ты изменилась.

— Старость — хорошая учительница, — ответила бабушка. — Когда тебе шестьдесят два, думаешь, что жизнь закончилась. А потом понимаешь: она только начинается, если перестаёшь жить ради чужого удобства.

Они пили чай молча.

— Бабушка… — тихо сказала Арина. — Можно я останусь у тебя на пару дней?

Марья Васильевна посмотрела в окно, где ветер колыхал ромашки.

— Останешься, если будешь уважать этот дом.

— Буду, — быстро кивнула Арина.

Вечером они вместе вышли в сад.

Арина впервые по-настоящему разглядела ромашки — не как «деревенские цветы», а как живые, стойкие растения, которые не боятся ветра.

— Почему именно ромашки? — спросила она.

— Потому что они простые, — ответила бабушка. — И потому что один человек любил их больше всего на свете.

Арина осторожно провела пальцами по лепесткам.

— Ты его сильно любила?

Марья Васильевна задумалась.

— Я любила его тогда, когда мы были детьми. Потом любила память о нём. А когда встретила снова — поняла, что любовь не исчезает. Она просто ждёт.

— И тебе не обидно, что вы так мало были вместе?

— Нет, — тихо сказала она. — Он подарил мне главное — ощущение, что я всё ещё живая. Что могу быть любимой не за удобство, не за помощь, не за жертвы. А просто так.

Арина долго молчала.

— Бабушка… А если человек понял, что был жесток? Ему можно простить?

Марья Васильевна посмотрела на внучку внимательно.

— Простить можно. Но доверие возвращается медленно. Как весна.

Прошло несколько недель.

Арина не уехала через «пару дней». Она поступила на стажировку в Королёве и сняла комнату неподалёку, но вечерами приходила к бабушке. Иногда помогала с пирогами, иногда просто сидела рядом.

Однажды она принесла стопку бумаг.

— Бабушка, я консультировалась с юристом. Твою московскую квартиру продали с нарушениями. Можно подать в суд.

Марья Васильевна покачала головой.

— Не хочу.

— Почему? Это же справедливо!

— Справедливость не всегда про деньги, — спокойно ответила она. — Я получила больше.

— Дом?

— Нет. Свободу.

Арина задумалась.

— Но мама…

— Твоя мама сама должна пройти свой путь.

Весной в дом начали приезжать дети из местного детского дома чаще. Марья Васильевна учила их печь пироги, читать вслух стихи, сажать цветы.

Арина однажды спросила:

— Тебе не больно отдавать тепло чужим детям?

— Тепло не убывает, когда им делишься, — ответила бабушка.

И добавила тихо:

— Я слишком долго отдавала его туда, где его не ценили.

Однажды вечером в саду появилась ещё одна фигура.

Дочка.

Она стояла у калитки, будто не решаясь войти.

Марья Васильевна увидела её первой.

Седина в волосах, усталость в глазах. Не та уверенная женщина с Нового Арбата.

— Мам… — голос дрогнул. — Можно поговорить?

Арина напряглась, но бабушка мягко кивнула.

— Проходи.

Они сели втроём.

Дочка долго молчала, потом сказала:

— Я была несправедлива. Мы… мы думали, что так будет лучше. А потом всё посыпалось. И я поняла, что потеряла не только квартиру, не только деньги. Я потеряла тебя.

Марья Васильевна смотрела спокойно.

— Ты потеряла себя, — мягко сказала она. — А я просто перестала быть удобной.

Слёзы катились по лицу дочери.

— Прости.

Это было не громкое, не театральное покаяние. А усталое, настоящее.

Марья Васильевна протянула руку.

— Я тебя прощаю. Но назад не вернусь.

— Я и не прошу, — тихо ответила дочь. — Просто хочу иногда приезжать.

— Приезжай. Но без требований.

Лето выдалось тёплым.

Ромашки разрослись так густо, что белели целыми островками. Прохожие останавливались, фотографировали, улыбались.

Марья Васильевна часто сидела на лавочке у калитки и смотрела, как дети бегают по дорожке.

Иногда она ловила себя на мысли: если бы Лёша увидел это — он бы улыбнулся.

Вечерами она перечитывала его письмо.

Не со слезами.

С благодарностью.

Однажды Арина принесла небольшой холст.

— Это тебе.

На картине — поле ромашек и две детские тени, идущие рядом.

— Это мы с Лёшей? — тихо спросила Марья Васильевна.

— Да. Я нарисовала по твоим рассказам.

Бабушка долго смотрела на картину.

— Спасибо, — сказала она.

И вдруг добавила:

— Знаешь, старость — это не про возраст. Это когда человек перестаёт ждать радости. А я всё ещё жду.

— Чего?

— Каждый новый день.

Осенью Марья Васильевна снова приехала на кладбище.

С ромашками.

— Лёшка-ромашка, — тихо сказала она, — у нас всё хорошо. Арина стала добрее. Дочка учится не командовать. А я… я научилась жить для себя.

Ветер мягко колыхнул цветы.

И ей показалось, что где-то совсем рядом звучит знакомый тёплый голос:

«Машенька-ромашка…»

Она улыбнулась.

И пошла домой.

Туда, где пахнет пирогами и ромашками.

Где прощают, но не позволяют себя ломать.

Где старость — не приговор, а время собирать своё счастье.