– Четыре визита за полгода, Гена. Я терплю.
– Последний раз, обещаю.
Он обещал. Я поверила. И зря.
Через месяц Валентина приехала снова. С двумя сумками.
Второй раунд начался в марте двадцать четвёртого. Я вернулась с работы и обнаружила, что входная дверь открыта. Не взломана – открыта ключом.
В прихожей стояли Валентинины сапоги. Из гостевой доносился звук телевизора. Я прошла по коридору – и остановилась.
Моя комната. Та маленькая, где я шила. Швейная машинка стояла на полу. На столе – Валентинина косметичка, фен, какие-то пакеты. Раскладушку она придвинула к стене и застелила моим бельём. А на двери – моей двери – висело её полотенце.
Я стояла и смотрела на это полотенце. Розовое, с вышитой буквой «В». И чувствовала, как внутри что-то сжимается – не злость ещё, а что-то тяжёлое, каменное.
– А, Нин, привет! – Валентина вышла из гостевой с чашкой в руке. Моей чашкой, между прочим, с надписью «Лучший бухгалтер». – Я тут устроилась, ты не против? Гена сказал, можно.
– Гена дал тебе ключ?
– Ну да. Чтоб я не ждала, если тебя дома нет. Удобно же.
Я позвонила мужу. Руки у меня тряслись, но голос – нет. Голос был ровный.
– Ты дал ей ключ от моего дома?
– Нин, ну а что такого? Она же не чужая.
– Геннадий. Это мой дом. Мой.
Он помолчал.
– Наш, Нин. Мы же семья.
– Дом оформлен на меня. Куплен до брака. Ты это знаешь.
Он повесил трубку. Не грубо – просто тихо отключился. Как всегда, когда разговор шёл не туда, куда ему хотелось.
Я зашла в свою швейную комнату. Молча собрала Валентинины вещи. Косметичку, пакеты, фен, полотенце с буквой «В». Сложила на раскладушку. Вытащила раскладушку в коридор. Поставила швейную машинку обратно на стол.
Потом закрыла комнату на ключ. Ключ положила в карман.
Валентина стояла в коридоре и смотрела на свои вещи.
– Это что?
– Гостевая свободна, – сказала я. – А эта комната моя. Для шитья.
– Гена!
– Гена в рейсе. А дом мой.
Она позвонила брату. Я слышала, как из трубки доносился её голос: «Она меня выселяет! Из комнаты выкинула!» Геннадий что-то бубнил в ответ.
Валентина перетащила вещи в гостевую. Хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка с потолка в коридоре. Не разговаривала со мной три дня.
На четвёртый день уехала. На прощание сказала:
– Знаешь, Нина, ты очень негостеприимная. Гена заслуживает лучшего.
Я закрыла за ней дверь. Прислонилась к ней спиной. Тишина. Только холодильник гудел. И я поняла, что мне даже не обидно. Просто устала.
Но на душе стало чуть легче, когда я зашла в свою комнату и увидела машинку на месте. Погладила её по корпусу, как живую. Это мой дом. Моя комната. Мои стены.
А через неделю Геннадий сказал, что Валя «обиделась, но простит». Как будто прощать должна она.
В октябре двадцать пятого приехал Костик. Валентинин сын, девятнадцать лет, поступил в колледж в нашем городе. Поступил – и Валентина решила, что жить он будет у нас.
Я узнала об этом, когда открыла дверь и увидела парня с рюкзаком.
– Здрасте, тёть Нин. Мама сказала, я тут поживу.
За его спиной стояла Валентина. С тем самым выражением лица – подбородок вверх, руки в бока, маникюр блестит.
– Нина, не спорь. Ему в общежитии места не дали. А снимать – дорого. Четырнадцать тысяч в месяц за комнату, представляешь? А у тебя гостевая пустует
Я смотрела на Костика. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и в его взгляде не было ни тени неловкости. Лишь привычное ожидание того, что взрослые сейчас всё порешают, а он пойдёт играть в компьютер.
— Валя, — сказала я тихо, — я не давала согласия на то, чтобы здесь кто-то жил на постоянной основе.
— Какое «постоянной»? — фыркнула золовка, оттесняя меня плечом и проходя в дом. — Всего на четыре года. Пока колледж не закончит. Ты же не выставишь племянника мужа на улицу? Гена! Гена, помоги племяннику сумку занести!
Геннадий вышел из кухни, пряча глаза.
— Нин, ну правда… Где ему ещё жить? Родная кровь же.
Костик прожил у нас ровно две недели. За эти две недели мой дом превратился в филиал свалки. Грязные носки в гостиной, горы немытой посуды с присохшими макаронами и круглосуточный мат из колонок во время онлайн-игр.
Но последней каплей стал счет за электричество. Он вырос в три раза. Костик не выключал свет, компьютер и обогреватель в гостевой никогда.
Когда я попросила Валентину хотя бы частично оплатить коммуналку за сына, она прислала мне сообщение: «Нина, ты мелочная. Мы семья. Скоро приедем на выходные, приготовь мясо».
Я не ответила. Я сделала две вещи.
Первая: я позвонила мастеру и поменяла замки. Все. И на калитке, и на входной двери.
Вторая: я собрала все вещи Костика в большие черные мешки для мусора и выставила их за калитку.
Геннадий в это время был на работе. Когда он вернулся и не смог открыть дверь своим ключом, он начал звонить.
— Нина, что за шутки? Я домой зайти не могу!
— Гена, — ответила я через закрытое окно, — твой дом там, где твоя сестра и племянник. А здесь — мой дом. Вещи Костика у забора. Твои вещи — в двух сумках на террасе. Ключи от дома я аннулировала.
— Ты что, разводишься со мной из-за пацана?! — закричал он.
— Нет, Гена. Я развожусь с тобой из-за того, что в моем доме меня сделали прислугой, чье мнение не стоит и ломаного гроша.
И вот сейчас, спустя два дня, приехала Валентина. Она не знала о переменах. Она приехала «на выходные», уверенная, что дверь откроется, а на столе будет ждать то самое мясо.
– Открывай, змея! — Валентина ударила по двери ногой. — Костику завтра на пары, а он на вокзале ночевал! Ты хоть понимаешь, что мы на тебя в суд подадим? Это дом Гены!
Я подошла к двери и громко, чтобы было слышно через дерево, произнесла:
— Валя, дом оформлен на меня в восемнадцатом году. Гена здесь даже не прописан. Суд — это отличная идея.
Заодно посчитаем твои «гостевые» дни и расходы на продукты за три года. У меня все чеки сохранены.
За дверью наступила тишина. Валентина, видимо, не ожидала от «тихого бухгалтера» такой юридической подготовки.
— Нина, ну открой… — это уже был голос Геннадия. — Давай поговорим. Мы же люди…
— Люди, Гена, спрашивают разрешения, прежде чем приводить жильцов.
Люди говорят «спасибо» за еду и кров. А вы — потребители. Забирай сестру и уезжай. Вещи твои на террасе, я их накрыла пленкой от дождя.
Я отошла от двери. Внутри было странное чувство — не опустошение, а какая-то прохладная, чистая свобода. Будто я долго-долго несла на плечах мешок с чужим скарбом и наконец-то его сбросила.
Валентина орала еще минут двадцать. Называла меня «змеей», «сухарем» и «старой девой с ипотекой». Потом послышался шум мотора, гравий хрустнул под колесами, и наступила тишина. Та самая тишина, которую я так любила.
Через месяц мы официально развелись. Геннадий пытался претендовать на «совместно нажитое», но мой адвокат быстро остудил его пыл документами о покупке дома до брака и чеками о моих единоличных выплатах по ипотеке.
Валентина больше не звонит. Костик, как я слышала, бросил колледж и уехал обратно в поселок. А я?
Я купила новую швейную машинку. Профессиональную. Теперь в гостевой у меня мастерская. Там светло, пахнет нитками и новой тканью. И ни одного розового полотенца с буквой «В».
Иногда, когда я пью чай из своей любимой кружки «Лучший бухгалтер», я смотрю на входную дверь. Она больше не содрогается от ударов. Она надежно закрыта. И за ней — только те, кого я действительно хочу видеть. То есть — я сама. И этого вполне достаточно для счастья.
**Конец.**
