— Оленька, мы тут с семейным советом посовещались… — голос свекрови, Веры Павловны, в телефонной трубке звучал елейно, но с теми самыми металлическими нотками, от которых у Ольги обычно начинала ныть переносица. — И решили, что вышла, мягко говоря, несправедливость.

Ольга замерла с губкой в руке. На кухне всё еще пахло хвоей и мандаринами, хотя праздники закончились два дня назад. Гора посуды была перемыта, хрусталь убран в сервант, но ощущение грязи — липкой, душевной — не отпускало.

— Какая несправедливость, Вера Павловна? — спокойно спросила Ольга, глядя на свое отражение в темном окне.

— Финансовая, милая. Финансовая. Мы скидывались по три тысячи. Нас было пятеро гостей. А стол, прямо скажем, был… ну, не на пятнадцать тысяч. Мы же люди опытные, цены знаем. В общем, Оля, родня считает, что ты должна вернуть разницу. Справедливость — она ведь точность любит.

Ольга медленно положила губку в раковину. В груди, там, где годами копилось терпение, что-то гулко щелкнуло. Как переключатель на железнодорожной стрелке, переводящий поезд с пути «Терпи, они же семья» на путь «Холодная война».

— Хорошо, — сказала она ровным голосом, который использовала в налоговой при сдаче годового отчета. — Приезжайте завтра. Все вместе. Сведем дебет с кредитом.

Они приехали к вечеру. Вера Павловна вошла в квартиру по-хозяйски, расстегивая норковую шубу, купленную, к слову, на деньги сына. За ней семенил свекор, Николай Степанович, стараясь не смотреть невестке в глаза. Следом ввалилась золовка Елена, благоухая тяжелыми духами, и дядя Борис — грузный, шумный, занимающий собой все пространство прихожей.

Замыкала процессию тетя Лариса Ивановна, а за ее руку цеплялся щуплый десятилетний мальчик в застиранном свитере — Виталик, внучатый племянник, которого Лариса опекала после смерти сестры. Мальчик смотрел в пол, словно извиняясь за то, что занимает место в этом мире.

— Ну вот, все в сборе! — провозгласил дядя Борис, усаживаясь во главе стола на кухне, даже не спросив разрешения. — Давай, Ольга, выкладывай остатки. И деньги готовь. Мы люди не жадные, но порядок должен быть. А то ишь, устроила бизнес на родственниках.

Ольга молча поставила на стол чайник. Никаких пирогов, никаких закусок. Только чай и папка с бумагами.

— Угощения не будет? — скривилась Елена, поправляя безупречный маникюр. — А мы думали, хоть тортик…

— Мы собрались ради справедливости, Лена. Ты же сама в чате писала, что я вас «обобрала», — Ольга села напротив, открыла папку и достала калькулятор. Ее движения были скупыми и точными.

— Ой, ну не начинай, — отмахнулась золовка. — Просто верни нам по тысяче каждому, и мы забудем. Мы же видим: икры было мало, горячее — курица, а не семга. Экономила? Экономила.

Ольга надела очки для работы.

— Давайте посчитаем. Вера Павловна, вы сказали, что скидывались по три тысячи. Итого с вас — пятнадцать тысяч рублей. Верно?

— Верно, — поджала губы свекровь. — А на столе, дай бог, на десятку стояло.

— Открываем чеки, — Ольга выложила перед родственниками веер фискальных документов, аккуратно подклеенных на листы А4. — Продукты: семнадцать тысяч четыреста рублей. Алкоголь: восемь тысяч двести. Итого: двадцать пять тысяч шестьсот рублей.

В кухне повисла тишина. Николай Степанович крякнул.

— Это ты где такие цены нашла? — взвизгнула Лариса Ивановна. — В «Азбуке Вкуса», что ли? Можно было в оптовом взять!

— Я брала качественные продукты. Но это только начало, — Ольга не повышала голоса. — Теперь перейдем к статье «Распределение потребления». В бухгалтерии это называется «центры затрат».

Она достала второй лист, расчерченный в таблицу.

— Борис, — обратилась она к дяде. — Вы выпили бутылку коньяка «Арарат» (две тысячи рублей) и бутылку водки «Финляндия» (тысяча двести). Съели примерно шестьсот грамм буженины, которую я запекала сама. Икры, по моим подсчетам, вы съели пять бутербродов.

Борис побагровел:

— Ты что, куски у меня во рту считала?!

— Я считаю бюджет. Вы же хотели справедливости? — Ольга перевела взгляд на золовку. — Лена. Ты пришла с пустыми руками, но ушла с двумя полными пакетами. «Нам с собой чуть-чуть, мужу на завтрак». В пакетах были: половина утки, контейнер оливье, нарезка сыров (пармезан и камамбер), бутылка шампанского и коробка конфет, которую подарили мне коллеги. Рыночная стоимость твоего «чуть-чуть» — четыре тысячи рублей.

Елена открыла рот, но звука не издала. Она начала краснеть пятнами.

— Вера Павловна, — продолжила Ольга безжалостно. — Вы весь вечер громко возмущались, что заливное не застыло, но съели две порции. И еще, помнится, вы случайно разбили мой бокал из богемского стекла. Стоимость — восемьсот рублей. Я его в смету праздника не включала, но раз уж мы о справедливости…

Ольга быстро застучала по клавишам калькулятора.

— Итого. Реальные затраты на стол составили двадцать пять тысяч. Вы внесли пятнадцать. Дефицит бюджета — десять тысяч, который я покрыла из своей премии. Но если считать по индивидуальному потреблению… Борис, вы «наели» и «напили» на пять с половиной тысяч. Вы сдали три. Долг — две с половиной. Лена — твой «вынос» плюс ужин тянет на шесть тысяч. Долг — три тысячи.

Ольга подняла глаза на свекровь.

— Справедливость, Вера Павловна, это не когда за счет одного живут все, а потом его же и обвиняют. Это когда каждый несет ответственность за свои аппетиты. Согласно статье 1102 Гражданского кодекса РФ, это можно трактовать как неосновательное обогащение, если бы у нас были договорные отношения. Но у нас — родственные. Что еще хуже.

В углу кухни вдруг всхлипнул Виталик. Все обернулись. Мальчик сжался, пытаясь стать невидимым.

— А Виталик… — голос Ольги дрогнул, впервые потеряв стальные нотки. Она вспомнила тот вечер.

Как Виталик робко тянулся к тарелке с красивой нарезкой, а тетя Лариса больно ударила его по руке: «Не трогай, это для взрослых! Ешь картошку». Как Елена брезгливо отодвинулась от него, когда он случайно капнул соком на скатерть: «Ну вот, свинячить начал. Весь в папашу-алкаша». Как ему не досталось подарка, потому что Вера Павловна сказала: «Обойдется, мы его кормим, это и есть подарок».

Ольга встала и подошла к мальчику.

— А Виталик, — громко сказала она, глядя в глаза Ларисе Ивановне, — съел две ложки пюре и один огурец. Потому что вы, Лариса Ивановна, запретили ему есть мясо. «Экономили» место в желудке ребенка?

— Да он же не наедается, ему только дай волю! — взвизгнула тетка. — И вообще, мы не за этим пришли! Ты нас унижаешь!

— Я? — Ольга усмехнулась. — Нет. Это цифры. Цифры не имеют эмоций, они просто показывают правду. Вы хотели денег?

Она достала из кармана домашнего кардигана пятитысячную купюру.

— Вот. Это то, что якобы «лишнее».

Глаза Веры Павловны алчно блеснули. Елена подалась вперед.

Ольга подошла к Виталику, взяла его худую, холодную ладошку и вложила в неё купюру.

— Это тебе, Виталик. Купи себе то, что хочешь ты. Лего, конфеты, что угодно. Это твоя доля справедливости.

— Ты что делаешь?! — взревел Борис. — Мальчишке такие деньги?! Отберет же кто-нибудь!

— Только попробуйте, — тихо, но так, что у дяди перехватило дыхание, произнесла Ольга. — У меня тут Ирина в гостях, в соседней комнате сидит. Вы же знаете Иру? Юрист. Она сейчас составляет акт. Если хоть копейка из этих денег пропадет у ребенка, или если я еще раз услышу про «долги», мы подадим заявление в опеку. О том, в каких условиях живет опекаемый ребенок и как расходуются его пособия. Лариса Ивановна, вы ведь получаете на него выплаты?

Дверь в комнату приоткрылась. В проеме показалась Ирина — строгая, с телефоном в руке, на котором явно велась видеозапись.

— Добрый вечер, — кивнула она. — Продолжаем собрание или закончили?

Лариса Ивановна побледнела до синевы. Вера Павловна начала хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на лед. Николай Степанович, единственный, кто сохранил остатки совести, кряхтя встал.

— Пошли отсюда, — буркнул он. — Опозорились только. Говорил же вам…

— Но пакеты… — пискнула Елена по инерции, но под взглядом Ольги осеклась.

Они уходили быстро, суетливо, толкаясь в коридоре. Не было ни прощаний, ни обещаний созвониться. Только злое сопение и хлопок двери.

В квартире стало тихо. Виталик стоял посреди кухни, сжимая в кулаке красную бумажку. По его щекам катились крупные слезы, оставляя светлые дорожки на чумазом лице. Он смотрел на Ольгу так, будто она была инопланетянкой.

— Тетя Оля… — прошептал он. — Зачем? Они же меня теперь…

— Не тронут, — Ольга присела перед ним на корточки и обняла. От мальчика пахло старой шерстью и детским одиночеством. — Не тронут, маленький. Теперь я буду следить. И тетя Ира. Ты только мне звони, если что. Ладно?

Ольга плакала. Плакала от облегчения, от жалости к этому маленькому, никому не нужному человеку, и от того, что впервые за десять лет брака она чувствовала себя не «удобной невесткой», а живым человеком, имеющим право на свой дом и свои правила.

— Чай будем пить? — спросила Ирина, выходя из «засады» и вытирая глаза. — У меня торт есть. Я специально принесла, знала, что твоя родня его не заслужит.

Виталик робко улыбнулся, вытирая нос рукавом.

— А можно мне… с розочкой? — тихо спросил он.

— Тебе — самый большой кусок, — твердо сказала Ольга. — И это не обсуждается. Справедливость — она ведь в первую очередь для тех, кто сам за себя постоять не может.

Она посмотрела на закрытую дверь. Таблица с расчетами так и осталась лежать на столе — ненужная бумага, ставшая щитом, о который разбилась человеческая жадность. Впервые после праздников воздух в доме стал чистым.