Меня не пригласили на свадьбу сына,

Меня не пригласили на свадьбу сына, а через неделю пришли за деньгами

Вера Николаевна услышала смех ещё на лестничной площадке. Потом музыку. Она подошла к двери квартиры, которую снимала сыну последние четыре года, и нажала на звонок. Открыла Оксана. В белом платье, с букетом в руке, пьяная.

— Вера Николаевна? А вы чего здесь?

За спиной невесты виднелся накрытый стол, гости, бутылки игристого, шарики под потолком. Андрей стоял у окна в костюме, обнимал какую-то девушку за плечи и что-то рассказывал. Все смеялись.

— Я огурцы принесла, — Вера Николаевна протянула банку. — Вы… женились?

— Да, сегодня утром расписались. Ну, вы же понимаете, мы решили по-простому, в узком кругу.

Узкий круг — это двенадцать человек. Вера Николаевна быстро пересчитала. Двенадцать человек за столом, на который она вчера перевела деньги. В платье, которое покупала вместе с Оксаной месяц назад на последние сбережения отложенные на зиму. В квартире, которую оплачивала каждый месяц из пенсии, недоедая и не покупая себе даже обуви.

— Поздравляю, — сказала она и развернулась.

Никто не окликнул. Дверь за спиной закрылась быстро, будто боялись, что она передумает и попросится внутрь.

Неделю Вера Николаевна молчала. Не звонила, не писала, не переводила деньги за квартиру. Сидела дома, пила чай и смотрела в окно. Внутри было пусто и странно тихо, будто что-то оборвалось.

Звонок раздался ровно на восьмой день.

— Вера Николаевна, у нас проблемы, — голос Оксаны был жёстким, без всяких приветствий. — Вы забыли перевести деньги за жильё. Хозяйка уже названивает, нам сегодня платить, а у нас нет денег. Долги висят, вы же понимаете.

— Не забыла. Не перевела.

Пауза. Потом голос стал громче:

— То есть как это не перевела? Мы на вас рассчитываем! У нас же свадьба была, расходы! Андрей, возьми трубку, твоя мать совсем?!

— Больше не буду переводить, — сказала Вера Николаевна и отключила телефон.

Руки тряслись. Она положила телефон на стол и отодвинулась, будто он мог укусить. Потом встала, подошла к холодильнику, сняла магнитик с фотографией Андрея — школьник с букетом, улыбается — и сунула в ящик стола. Смотреть было больно.

Они пришли втроём. Без звонка, просто позвонили в дверь. Вера Николаевна открыла, потому что не ожидала что то плохого.

Андрей, Оксана и мужчина лет пятидесяти в тёмной куртке. Мужчина шагнул первым:

— Виктор Семёнович, юрист. Вера Николаевна, нам надо поговорить. Серьёзно поговорить.

Она попятилась. Они зашли следом, никто не спросил разрешения. Оксана прошла в комнату, оглядела квартиру, села на диван.

— Мам, мы переживаем, — Андрей стоял у стены, не поднимал глаз. — Ты в последнее время странная. Забывчивая. Деньги не переводишь, на звонки не отвечаешь. Виктор Семёнович говорит, такое бывает с возрастом. Надо подстраховаться.

— Подстраховаться — это как? — спросила Вера Николаевна, и голос её дрогнул.

Виктор Семёнович достал из папки бумаги, развернул на столе:

— Доверенность на управление имуществом. Стандартная процедура. Вы подписываете, Андрей Викторович получает право распоряжаться вашими счетами, недвижимостью, вкладами — на случай, если вы не сможете делать это сами. Для вашей же безопасности.

Вера Николаевна посмотрела на листы. Слова плыли перед глазами: «передача права», «распоряжение счетами», «полный доступ». Она вспомнила деньги от продажи родительского пая — те, что муж скопил ей, чтобы она ни в чём не нуждалась. Два с половиной миллиона она уже спустила на Андрея за четыре года. Остальное лежало нетронутым. И вот они пришли за этим.

— Нет, — сказала она.

— Мам, ты не понимаешь, — Андрей шагнул вперёд. — Это для тебя же! Мало ли что случится, ты упадёшь, заболеешь, в больницу попадёшь. Кто будет документы подписывать?

— Я сама подпишу, когда надо будет.

Оксана встала, подошла к столу:

— Вера Николаевна, вы вообще понимаете, что творите? Мы четыре года вас терпели! Эти ваши приезды с сумками, советы, причитания! Думаете, нам приятно было? Андрей из-за вас работу нормальную не искал, потому что вы и так всё давали! А теперь, когда нам реально тяжело, вы бросаете нас! Это называется материнская любовь?

Вера Николаевна посмотрела на сына. Он стоял, отвернувшись к окну, плечи сжались. Не заступился. Не сказал ни слова. Просто молчал, пока его жена орала на мать.

— Уходите, — сказала Вера Николаевна тихо. — Сейчас же. Все трое.

— Ты пожалеешь, — Оксана схватила сумку. — Мы подадим на тебя в суд, заявим, что ты невменяемая. Посмотрим, как ты запоёшь, когда врачи приедут!

Виктор Семёнович молча собрал бумаги. Андрей прошёл мимо матери, не взглянув. У двери обернулся:

— Ты сама виновата. Мы бы тебя не бросили. А ты нас первая бросила.

Дверь хлопнула.

Вера Николаевна поехала в банк на следующее утро. Менеджер, молодая девушка с усталым лицом, выслушала и кивнула:

— Понятно. Сейчас поставим дополнительную защиту на все ваши счета. Без вашего личного присутствия никто ничего не сможет сделать. И вот вам телефон хорошего адвоката, она специализируется на семейных делах.

Адвокат приняла в тот же день. Женщина лет пятидесяти, в строгом костюме, слушала и записывала.

— Ситуация типичная, к сожалению. Сейчас главное — соберите все документы, подтверждающие ваши переводы сыну. Каждый чек, каждую квитанцию. Это будет ваша защита. И смените замок, если у них есть ключи.

— Да конечно, — призналась Вера Николаевна.

— Тогда сегодня же вызывайте мастера.

К вечеру в двери стоял новый замок. Вера Николаевна стояла рядом, смотрела, как мастер затягивает болты, и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не свобода, не радость — просто тишина вместо постоянной тревоги.

Через три дня пришла повестка. Андрей с Оксаной подали заявление о признании её недееспособной.

Суд назначили через две недели. Вера Николаевна пришла с адвокатом, села в дальнем углу зала. Андрей с Оксаной сидели напротив, Виктор Семёнович что-то шептал им, показывал бумаги. Оксана оглядывалась, заметила Веру Николаевну, усмехнулась.

Судья зачитала иск. Потом спросила:

— Есть ли у истцов доказательства недееспособности ответчика?

Виктор Семёнович встал:

— Свидетельские показания сына. Мать перестала выходить на связь, не переводит деньги, ведёт себя неадекватно.

— Неадекватно — это как именно?

— Перестала помогать семье без объяснения причин. Закрылась в квартире. Сменила замки.

Судья посмотрела поверх очков:

— Сменить замки в собственной квартире — это признак недееспособности? Далее. Есть ли медицинские справки?

Молчание.

— Нет? Тогда слово ответчику.

Адвокат встала, положила на стол папку:

— У нас есть справка от психиатра, подтверждающая полную дееспособность Веры Николаевны. У нас есть выписки из банка, подтверждающие, что за последние четыре года она перевела истцу крупные суммы на оплату жилья, технику, бытовые нужды. Общая сумма составляет более двух с половиной миллионов рублей. У нас есть свидетельские показания соседей. А у истцов есть только желание получить доступ к оставшимся сбережениям пожилой женщины.

Оксана вскочила:

— Это ложь! Она сама предлагала помогать!

— Садитесь, — судья не повысила голос, но Оксана села. — Решение будет вынесено через пять минут.

Когда судья зачитала отказ в удовлетворении иска, Оксана первой выбежала из зала. Андрей задержался у дверей, посмотрел на мать. Вера Николаевна смотрела в окно.

Через неделю позвонила соседка тётя Зина:

— Ты слышала новости? Твоих выселила хозяйка квартиры! Не выдержала долгов и скандалов. Оксана вчера орала на весь двор, что из-за тебя у них жизнь рухнула. Смешно, правда? А Андрей стоял молча, как истукан. Говорят, теперь к её родителям переезжают. Мать Оксаны, та ещё штучка, сразу поставила условие: работать оба, за жильё платить, и никаких посиделок. Оксана уже воет, что это не жизнь.

Вера Николаевна повесила трубку и вышла на балкон. Вечерело. Внизу во дворе играли дети, кто-то выгуливал собаку. Обычная жизнь, которую она не замечала четыре года, потому что всё время думала о сыне — хватает ли ему денег, не голодает ли, не замёрз ли.

А он не думал о ней. Даже на свадьбу не позвал. Просто ждал, когда она умрёт и оставит квартиру со счетами.

Вера Николаевна вернулась в комнату, открыла ящик стола, достала фотографию Андрея-школьника. Посмотрела на неё долго, потом разорвала пополам и выбросила в мусорное ведро. Не из злости — просто потому, что этого человека больше нет. Может, и не было никогда.

Телефон молчал. Андрей не звонил. Оксана не писала. Они исчезли из её жизни, и это было правильно.

Вера Николаевна налила себе чай, села у окна. В квартире было тихо. Впервые за много лет — по-настоящему тихо. Не нужно было считать, сколько перевести, что купить, когда привезти. Не нужно было ждать звонка с очередной просьбой. Не нужно было чувствовать себя виноватой за то, что живёшь на свою пенсию.

Она открыла тумбочку, достала старую записную книжку — ту, что муж вёл последние годы. На первой странице его ровный почерк: «Вера, эти деньги — для тебя. Чтобы ты ни в чём не нуждалась, когда меня не станет. Живи для себя. Ты заслужила».

Вера Николаевна провела пальцем по строчкам. Муж умел видеть людей насквозь. Перед уходом из жизни он как-то сказал про Андрея: «Не балуй его слишком. А то вырастет потребителем». Она не послушала. Думала, что материнская любовь всё исправит, сделает сына человечным. Ошиблась.

Но теперь исправила.

Прошёл месяц. Вера Николаевна начала ходить в библиотеку — ту, что на соседней улице, куда раньше не было времени. Записалась в группу для пенсионеров, где обсуждали книги. Познакомилась с женщиной по имени Тамара, которая тоже когда-то содержала взрослого сына, пока тот не попытался отсудить у неё квартиру.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала Тамара за чаем после очередной встречи. — Не то, что они предали. А то, что мы сами себя предавали годами. Отказывались от своей жизни ради их комфорта. И они привыкли, что так и надо.

Вера Николаевна кивнула. Она поняла это слишком поздно, но всё-таки поняла.

Однажды вечером, когда она возвращалась из библиотеки, увидела Андрея у подъезда. Он стоял, курил, увидел её и бросил сигарету.

— Мам, можно поговорить?

Вера Николаевна остановилась в трёх шагах от него. Он похудел, осунулся, куртка была старая, потёртая.

— Мне не с кем больше говорить, — сказал он тихо. — Оксана… она ушла. Сказала, что я неудачник, раз не смог даже у матери денег выбить. Я теперь у её родителей живу, они меня как прислугу используют. Работать заставляют на двух работах, за жильё плачу почти всю зарплату. Мам, я понял, что был не прав. Прости меня.

Вера Николаевна посмотрела на сына. Он стоял, опустив голову, и она видела — он не раскаивается. Он просто устал и хочет вернуться в тепло, где его кормили, одевали и не требовали ничего взамен.

— Андрей, — сказала она спокойно. — Ты не извиняешься. Ты просто ищешь, кто снова будет тебя содержать. Это разные вещи.

— Нет, мам, я правда…

— Ты не позвал меня на свадьбу. Ты пытался отобрать у меня последнее. Ты молчал, когда твоя жена на меня кричала. Ты хотел, чтобы меня признали невменяемой. А теперь, когда остался один, пришёл просить прощения. Знаешь, Андрей, некоторые вещи прощать не надо. Их надо просто отпустить.

Она обошла его и вошла в подъезд. Не обернулась. Поднялась в квартиру, закрыла дверь на все замки и прислонилась к стене. Внутри было пусто, но не больно. Просто пусто — как после долгой болезни, когда организм наконец выздоровел и теперь отдыхает.

Вера Николаевна прошла на кухню, поставила чайник. Села у окна, посмотрела на город. Где-то там её сын шёл в чужую квартиру, к чужим людям, которые не будут его жалеть. Где-то там Оксана искала нового спонсора. А она, Вера Николаевна, сидела в своей квартире, пила свой чай на свою пенсию и никому ничего не была должна.

Лучше быть одной и спокойной, чем нужной только ради денег. Это она поняла через четыре года и два с половиной миллиона рублей. Дорогой урок. Но, может быть, самый важный в жизни.

 

После того вечера Вера Николаевна долго не могла уснуть.

Не потому что было больно — боль, как ни странно, уже притупилась. А потому что в голове крутилась одна мысль, простая и страшная: она больше никому не нужна. Не как кошелёк — как человек.

И в этой мысли не было трагедии. Было освобождение.

Утром она проснулась раньше обычного, заварила крепкий чай, достала из шкафа папку с документами. Долго перебирала бумаги: договор купли-продажи квартиры, выписки, пенсионное удостоверение, завещание мужа. На последнем листе её взгляд задержался.

Завещание.

Муж оставил всё ей. Без условий. Без оговорок. С одной короткой припиской, написанной внизу от руки:

«Если когда-нибудь усомнишься — выбирай себя».

Она тогда улыбнулась и убрала лист. А теперь поняла: он знал. Всё знал.

Вера Николаевна позвонила адвокату.

— Я хочу переписать завещание, — сказала она спокойно. — Полностью.

— На кого? — уточнила та.

Вера Николаевна задумалась.

На сына?

Нет.

— На благотворительный фонд. Детский хоспис. И ещё часть — библиотеке, куда я теперь хожу. Пусть сделают читальный зал.

— Хорошо, — ответила адвокат без удивления. — Когда удобно прийти?

Положив трубку, Вера Николаевна почувствовала странное облегчение. Как будто внутри окончательно закрылась дверь, за которой всю жизнь кто-то требовал, тянул, обвинял.

Андрей не звонил две недели. Потом появился снова. Уже без сигарет, без жалоб. Просто стоял у подъезда, когда она возвращалась с покупками.

— Мам, — тихо сказал он. — Можно я просто зайду? Чай попью. Ничего не прошу.

Она посмотрела на него долго.

Раньше в груди бы ёкнуло. Раньше она бы уже открывала дверь, доставала печенье, ставила чайник.

Теперь — нет.

— Нет, Андрей, — ответила она ровно. — Нельзя.

— Почему? — он растерялся. — Я же твой сын…

— Потому что ты приходишь не ко мне, — сказала она. — Ты приходишь туда, где можно отдохнуть, где не требуют ответственности. А я больше не хочу быть этим местом.

— Я могу измениться, — прошептал он.

— Можешь, — кивнула она. — Но без меня.

Он стоял ещё секунду, потом резко отвернулся и ушёл.

И Вера Николаевна поняла: впервые он ушёл сам, а не потому что она что-то дала или не дала.

Жизнь стала складываться неожиданно плотно.

Библиотека. Кружок. Новые лица. Разговоры не о деньгах, а о книгах, фильмах, жизни. Тамара познакомила её с подругой — бывшей учительницей литературы. Та предложила:

— А вы не хотите вести встречи? У вас хорошая речь, и слушать вас приятно.

Вера Николаевна смутилась, но согласилась попробовать.

Первую встречу она вела, сжимая руки под столом. Голос дрожал. Но потом — отпустило. Люди слушали. Задавали вопросы. Благодарили.

Домой она шла с чувством, которого не испытывала десятилетиями: она нужна — не за деньги.

Через полгода она узнала от тёти Зины, что Андрей снова женился.

Быстро. Тихо. Уже с ребёнком — не его, но «зато с квартирой».

— Ну, — сказала тётя Зина, — в этот раз он, похоже, понял, куда надо жениться.

Вера Николаевна только кивнула.

Её это больше не задевало.

Однажды вечером она открыла старую коробку, куда складывала письма мужа. Нашла среди них записку, которую раньше не замечала.

«Если Андрей вырастет хорошим человеком — ты будешь счастлива как мать.

Если нет — будь счастлива просто как женщина».

Она улыбнулась и аккуратно сложила лист.

Прошёл год.

Вера Николаевна сидела у окна, смотрела на двор. Весна. Дети катались на самокатах. Кто-то смеялся. Обычная жизнь — та, мимо которой она когда-то прошла, потому что всё время спасала сына.

Теперь она была в этой жизни.

Телефон зазвонил. Не Андрей. Тамара.

— Ты идёшь завтра? Мы решили читать Чехова вслух. А потом чай.

— Конечно иду, — ответила Вера Николаевна.

Она поставила телефон, налила себе чаю и подумала, что одиночество — это не когда ты одна.

Одиночество — это когда рядом люди, которым ты нужна только пока платишь.

А она больше не платила.

И именно поэтому — наконец жила.