— Кстати, я же тебе не сказал. Мои на следующей неделе приезжают. На недельку где-то.

Слова упали в кухонное пространство, как тяжёлые, грязные камни в чистый ручей. Ирина замерла, её рука с пакетом молока застыла на полпути к холодильнику. Хруст бумажного пакета на столешнице, звук её размеренного дыхания — всё оборвалось. На кухне воцарилась напряжённая, густая пустота, которую не мог нарушить даже гул холодильника. Она медленно, словно боясь сделать резкое движение, поставила пакет на прохладный глянец столешницы и выпрямилась.

— Что, прости? — её голос был тихим, почти бесцветным. Это был не вопрос, а скорее требование повторить сказанное, дать ей шанс убедиться, что она ослышалась.

Игорь стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. На его лице играла ленивая, чуть снисходительная ухмылка человека, который сообщает о чём-то решённом и не подлежащем обсуждению. Он не сдвинулся с места, лишь чуть качнул головой, словно удивляясь её непонятливости.

— Родители мои, говорю, приезжают. В понедельник. Что непонятного? Позвонили полчаса назад, уже билеты взяли.

Он произнёс это так, будто речь шла о прогнозе погоды, а не о событии, которое полгода назад едва не разрушило их брак. Ирина медленно повернулась к нему. Она смотрела на него в упор, и её взгляд был тяжёлым, изучающим, словно она видела его впервые. Она видела не своего мужа, а чужого, самодовольного мужчину, который вторгся в её дом и её жизнь.

— Игорь. Мы же договаривались, — произнесла она, чеканя каждое слово. Ни мольбы, ни истерики. Только холодная, свинцовая констатация. — Ты мне обещал. Ты дал слово, что после того раза… что их ноги в этом доме больше не будет.

Он дёрнул плечом, и ухмылка на его лице стала шире, наглее. Этот жест — пренебрежительный, обесценивающий — ударил её сильнее, чем если бы он закричал.

— Ну, обещал. И что? Ситуация изменилась. Это же родители. Я им что, скажу — не приезжайте, моя жена против? Ты сама подумай, как это будет выглядеть.

— Мне всё равно, как это будет выглядеть, — её голос оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Мне важно то, что ты нарушил своё слово. Ты солгал мне. После того, что твоя мать устроила в прошлый раз… После того, как она перерыла мои вещи, пока меня не было дома, а потом заявила, что я плохая хозяйка и не слежу за твоим здоровьем… Ты забыл, как мы потом неделю не разговаривали? Ты забыл, как ты сам говорил, что это был перебор?

Он отлепился от косяка и сделал шаг в кухню, вторгаясь на её территорию. Его лицо утратило весёлость, на смену ей пришло раздражение. Он не любил, когда ему напоминали о его слабостях.

— Опять ты за своё? Ира, прекращай. Ну, погорячилась мама, с кем не бывает. Она же извинилась.

— Она не извинилась, — отрезала Ирина. — Она сказала: «Если я тебя чем-то обидела, то прости». Это не извинение, Игорь. Это способ сделать меня виноватой в том, что я посмела обидеться. А ты стоял рядом и кивал, как болванчик.

— Хватит! — рявкнул он, и его голос ударил по стенам. — Я не собираюсь это обсуждать. Вопрос решён. Они приезжают. Точка. Я свой выбор сделал.

Его слова — «Я свой выбор сделал» — не прозвучали как угроза. Они прозвучали как диагноз. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Ирина смотрела на него, и что-то внутри неё, что-то тёплое и живое, что ещё пыталось найти оправдание, найти компромисс, вдруг остыло и затвердело. Она почувствовала это почти физически, словно внутри грудной клетки разлили жидкий азот. Все эмоции — обида, гнев, разочарование — испарились, оставив после себя лишь звенящую, абсолютную ясность. Она больше не видела перед собой близкого человека, совершившего ошибку. Она видела чужака, который только что с наслаждением констатировал, что её чувства, её покой и её дом не стоят ровным счётом ничего.

Игорь, неверно истолковав её молчание как знак покорности, решил закрепить свою победу. Он подошёл к столу, взял из вазы яблоко и с хрустом откусил кусок. Этот звук, сочный и вызывающий, был актом самоутверждения. Он жевал медленно, глядя на неё сверху вниз, и в его глазах плескалось неприкрытое торжество.

— Ну вот и хорошо, что мы всё поняли, — произнёс он с набитым ртом. — А если тебе что-то не нравится, если ты не готова проявить уважение к моей семье… что ж, можешь съехать на недельку к подруге. Переждёшь там, пока они не уедут. Думаю, так всем будет спокойнее.

Он сказал это. Он действительно произнёс эти слова вслух, стоя посреди её кухни, в квартире, купленной на её деньги задолго до их знакомства. Он предложил ей, хозяйке, убраться из собственного дома, чтобы освободить место для людей, которые однажды уже превратили её жизнь в ад. И в этот момент для Ирины всё закончилось. Не брак. Не любовь. Закончился тот человек, которого она знала под именем Игорь. Он перестал существовать, рассыпался в пыль, оставив после себя лишь наглую, самодовольную оболочку.

Она молча отвернулась от него. Не было ни одного лишнего движения. Она не стала дораскладывать продукты — эти символы разрушенного уюта. Она просто вышла из кухни и, не глядя на него, пошла по коридору к входной двери. Её шаги были ровными и твёрдыми. Не было ни спешки, ни суеты. Игорь, удивлённый таким манёвром, пошёл за ней, всё ещё дожевывая яблоко.

— Ты куда намылилась? Решила всё-таки вещи собрать? Правильно, нечего тут драму устраивать.

Ирина дошла до двери, взялась за ручку замка и повернула её. Раздался громкий, отчётливый щелчок. Затем она потянула дверь на себя, и та бесшумно распахнулась, впуская в коридор прохладный воздух и приглушённый свет лестничной площадки. Она повернулась к нему. На её лице не было ни следа гнева или обиды. Только холодное, отстранённое спокойствие хирурга, готового к ампутации.

— Игорь, ты же мне обещал, что твои родители больше не появятся у нас дома после прошлого скандала! С чего это они опять к нам едут?!

Её голос был ровным, без малейшей дрожи. Это был не вопрос, а скорее зачитывание обвинительного акта перед вынесением приговора. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде он впервые увидел нечто, что заставило его почувствовать себя неуютно.

— Ты чего, театр устроила? — он попытался усмехнуться, но получилось натянуто. — Дверь закрой, сквозит.

— Ты прав, — кивнула она с тем же ледяным спокойствием. — Кому-то действительно стоит съехать. Прямо сейчас. Иди. Езжай к своим родителям. И можешь оставаться у них не на недельку, а навсегда. Выметайся из моего дома.

На мгновение Игорь замер. Его мозг, привыкший к определённому сценарию — её обиженное молчание, затем слёзы, затем его снисходительное примирение — отказался обрабатывать новую реальность. Слова «выметайся из моего дома» прозвучали так отчётливо и буднично, что показались абсурдным сбоем в системе. Он моргнул, и на его лице отразилось искреннее, почти детское недоумение. А затем оно сменилось кривой, злой усмешкой.

— Ты серьёзно? — он нервно хохотнул, делая шаг вперёд, намереваясь закрыть эту злополучную дверь и прекратить сквозняк и спектакль. — Ира, ты в своём уме? Ты меня выгоняешь? Из-за такой ерунды? Ты готова разрушить нашу семью, лишь бы не пустить в наш дом моих стариков на пару дней?

Он намеренно использовал слова «нашу семью» и «наш дом», пытаясь вернуть её в привычную систему координат, где всё было общим, а значит — его. Но Ирина не сдвинулась с места, преграждая ему путь к двери.

— Нет, Игорь. Не «в наш дом». В мой, — поправила она его, и это спокойное уточнение было подобно удару скальпелем. — В мою квартиру. Ты забыл? Это моя квартира. А ты здесь живёшь. Ты гость, который слишком долго гостил и почему-то решил, что он здесь хозяин.

Его лицо побагровело. Обвинение в приживальщичестве было самым унизительным, что он мог услышать. Вся его напускная уверенность, его роль главы семьи, которую он так старательно играл, треснула и посыпалась.

— Я здесь живу?! — взревел он, переходя на крик. — Я здесь работаю, я деньги в этот дом приношу! Или ты забыла, что я не на диване лежу? Я содержу тебя и твою квартиру!

Ирина слегка склонила голову набок, и в её глазах появилось что-то похожее на любопытство исследователя, изучающего примитивный организм.

— Содержишь? Это интересно. Давай посчитаем, Игорь. Моя зарплата уходит на ипотеку за эту квартиру, которую я взяла ещё до тебя. На коммунальные платежи. На продукты, которые лежат в этом холодильнике. На ту самую бытовую химию, которой ты брезгуешь пользоваться для уборки. А на что уходит твоя зарплата, Игорь? Напомни мне. Ах да. На бензин для твоей машины. На новые диски, которые ты купил в прошлом месяце. На твои походы в бар с друзьями по пятницам. И на тот дорогущий квадрокоптер, который уже полгода пылится на шкафу. Ты не приносишь деньги в этот дом. Ты тратишь их на себя, позволяя мне оплачивать твоё комфортное существование здесь.

Каждое её слово было сухим фактом, лишённым эмоциональной окраски. Это был не упрёк, это была бухгалтерская отчётность. И эта безэмоциональная точность выводила его из себя гораздо сильнее, чем если бы она кричала и била посуду.

— Ты… ты всё считала? Ты сидела и считала, кто сколько потратил? Какая же ты мелочная, расчётливая… — он не мог подобрать слова, задыхаясь от ярости.

— Я не считала. Я просто перестала врать себе, — её голос стал ещё тише, но от этого только более весомым. — Я долго делала вид, что мы — партнёры. Что мы — семья. Я закрывала глаза на то, что ты ведёшь себя не как взрослый мужчина, а как капризный подросток, которому все должны. Которому жена должна обеспечить быт, а он будет её осчастливливать своим присутствием. Но сегодня ты перешёл черту. Ты не просто нарушил обещание. Ты счёл возможным указать мне на дверь в моём собственном доме. Ты решил, что имеешь на это право.

Он смотрел на неё, и в его взгляде смешались ненависть и растерянность. Он не узнавал эту женщину. Куда делась та Ира, которая всегда сглаживала углы, которая прощала, которая боялась его обидеть? Перед ним стояла чужая, холодная и абсолютно непробиваемая стена.

— Ты просто ненавидишь моих родителей! Ты всегда их ненавидела! — выкрикнул он последнее, что пришло ему в голову, самую избитую и жалкую из всех возможных претензий.

Ирина впервые за весь разговор позволила себе усмехнуться. Но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Твои родители здесь ни при чём, Игорь. Они лишь %B