Я его придушу собственными руками!

«Я его придушу собственными руками!» — кричал отец, увидев моё испорченное пальто, а мама лишь загадочно улыбалась

 

Варька была уверена: хуже Пашки Воронова человека на земле нет. Он изводил её с пеленок, портил вещи и нервы. Но когда отец решил по-мужски разобраться с обидчиком дочери, всплыли неожиданные подробности семейной жизни, которые перевернули всё с ног на голову. Оказывается, у них в роду это наследственное — бить, чтобы любить.

***

Я стояла на пороге, и с подола моего нового, бежевого кашемирового пальто на чистый половик капала грязная жижа. Руки тряслись так, что я не могла попасть ключом в замок, пока дверь не распахнулась сама.

— Варвара? Ты чего, мать честная… — Мама застыла с полотенцем в руке. — Ты откуда такая красивая?

— Ненавижу! — выдохнула я и швырнула сумку в угол. — Чтоб он сдох, ирод проклятый! Мама, я в школу больше не пойду! Не пойду, слышишь?!

Слёзы брызнули из глаз, горячие, обидные. Я стянула испорченное пальто — подарок на шестнадцатилетие! — и швырнула его на пол.

— Кто?! — Из зала выскочил отец, в майке-алкоголичке и с газетой. Увидел меня, грязную, зареванную, с расцарапанной щекой, и газета полетела на пол. — Кто тебя тронул? Варька, отвечай!

— Воронов! Кто ж еще! — зарыдала я в голос. — Шла с остановки, никого не трогала. А он на своем драндулете, на мотоцикле этом треклятом! Специально, пап! Он специально газу дал прямо перед лужей! Меня с ног до головы окатило, я поскользнулась и прямо в грязь… А он… он остановился, поржал и уехал!

Отец побагровел. Шея у него надулась, кулаки сжались так, что костяшки побелели.

— Ну всё, — прорычал он страшным шепотом. — Достали. Я терпел, когда он тебе косы к парте привязывал. Терпел, когда он тебе портфель в крапиву закинул. Но это… Где мой ремень? Нет, где топор?!

— Витя! — взвизгнула мама, бросая полотенце. — Ты с ума сошел? Какой топор? В тюрьму хочешь?

— Я этому щенку уши оторву! Я к его отцу пойду! Степаныч мужик нормальный, а сын у него — выродок! Я сейчас пойду и устрою им там «сладкую жизнь»!

— Папа, он мне еще и лямку у сумки оторвал! — подлила я масла в огонь, размазывая тушь по щекам.

— Всё! — Отец рванул к вешалке, на ходу впрыгивая в сапоги. — Собирайся, мать! Пойдем разбираться. Если они сына воспитать не могут, я воспитаю. Через колено!

***

— Сядь! — гаркнула мама так, что даже кот Мурзик под диван спрятался.

Отец застыл с одним надетым сапогом.

— Галя, не мешай! Ты посмотри на девку! На ней лица нет!

— Я сказала, сядь! — Мама подошла, силой усадила отца на табурет и повернулась ко мне. — А ты иди умойся. И пальто в ванную закинь, попробуем отстирать.

Я всхлипнула и поплелась в ванную. Слышно было, как на кухне бушевал отец:

— Да что ты меня держишь? Воронов этот совсем страх потерял! Ему семнадцать лет, лоб здоровый, а ума как у ракушки! Варька отличница, красавица, а этот… ПТУшник недоделанный!

— Витя, остынь, — голос мамы стал подозрительно мягким. — Ну пойдешь ты. Ну набьешь морду Степанычу. А толку? Пашка этот как бегал за Варькой, так и будет бегать.

— Да я ему ноги переломаю — не добежит!

Я вышла из ванной, прижимая к щеке мокрое полотенце. Обида жгла изнутри. Ну за что он так со мной? Ведь мы соседи, росли на одной улице.

— Мам, он меня «мымрой» назвал, — пожаловалась я, садясь за стол. — При всех. Там ребята стояли возле клуба. Смеялись.

Отец снова вскочил:

— Мымрой?! Мою дочь?!

— Сидеть! — рявкнула мама и поставила перед отцом тарелку с борщом. — Ешь. И ты, Варька, ешь. Нервы лечить надо едой.

— Не хочу я, — я отодвинула тарелку. — Я хочу, чтобы он исчез. Чтобы переехал куда-нибудь. Или в армию его забрали бы побыстрее.

— В армию… — протянул отец, агрессивно жуя хлеб. — Там из него дурь-то выбьют. Но до армии еще год. Я не могу ждать год, я его завтра поймаю.

— Не тронешь ты его, — вдруг спокойно сказала мама. — И к родителям не пойдешь.

— Это почему еще? — мы с папой уставились на маму одновременно.

— Потому что это бесполезно. И… — мама загадочно улыбнулась, глядя куда-то в окно, — потому что история повторяется, Витя. Ты себя-то вспомни.

***

Отец поперхнулся борщом. Закашлялся, покраснел еще больше.

— Чего это… чего это я? Я нормальный был! Я пионером был, комсомольцем!

— Ага, комсомольцем, — хмыкнула мама, наливая чай. — Варь, а ты знаешь, как твой папа за мной ухаживал в девятом классе?

— Цветы дарил? — предположила я.

— Ага, цветы! Репейник он мне в волосы запутал! Три часа вычесывали, пришлось прядь отстригать! Я рыдала три дня!

— Да это случайно вышло! — буркнул отец, уткнувшись в тарелку. — Я кидал в Серегу, а ты выскочила…

— Случайно? — Мама уперла руки в боки. — А кто мне в валенки снега насыпал, пока я на физкультуре была? Я домой шла, у меня ноги синие были! А кто на портфеле моем с горки катался, пока ручку не оторвал?

Я переводила взгляд с мамы на папу. Папа — строгий начальник цеха, серьезный мужчина — сидел и краснел, как школьник.

— Вить, скажи честно, зачем ты это делал? — спросила мама ласково.

— Ну… — отец почесал затылок. — Нравилась ты мне. А ты нос воротила. На дискотеке с Борькой танцевала. Бесило меня это. Думал, снегом тебя засыплю — ты на меня внимание обратишь.

— Вот! — Мама подняла палец вверх. — Внимание! Варь, ты понимаешь?

— Мам, ты хочешь сказать, что Воронов меня… любит? — Я даже рот открыла. — Да он меня ненавидит! Он смотрит на меня как волк!

— Любит-любит, — кивнула мама. — Просто дурак еще. Мальчишки, они взрослеют медленнее. У них «дернуть за косичку» — это признание в вечной любви.

— Ну уж нет! — Я вскочила. — Такая любовь мне не нужна! Пускай он свою любовь засунет себе в… в глушитель своего мотоцикла!

Я убежала в свою комнату, хлопнув дверью. Любит он! Ага, конечно. Издевается он!

***

На следующий день я шла в школу, озираясь, как партизан. Пальто мама за ночь отчистила, но осадок остался.

У ворот школы стояла толпа парней. В центре, конечно, Воронов. Кожаная куртка нараспашку, руки в карманах, взгляд наглый. Увидел меня — отделился от толпы.

— Эй, Скворцова! — крикнул он.

Я ускорила шаг, глядя прямо перед собой.

— Скворцова, ты глухая? — Он догнал меня в два прыжка, загородил дорогу.

— Отойди, Воронов, — процедила я. — Или я закричу. Отец сказал, что если ты еще раз подойдешь, он тебе уши оторвет.

Пашка криво ухмыльнулся, но в глазах мелькнуло что-то странное. Не злость.

— Да больно надо мне тебя трогать, — фыркнул он. — Я это… Сказать хотел.

— Что сказать? Что ты идиот? Я и так знаю.

— Дура ты, Варя, — он вдруг покраснел. Полез в карман, достал какую-то мятую шоколадку «Аленка». — На. Это… за пальто. Я не специально вчера. Тормоза заело.

Я уставилась на шоколадку, потом на него.

— Тормоза у тебя в голове заело, Воронов! — Я выбила шоколадку из его руки. Она упала в снег. — Не нужна мне твоя подачка! Иди к своей Ленке из параллельного, она тебе в рот заглядывает!

Я обошла его и побежала к крыльцу. Сердце колотилось как бешеное. Обернулась на секунду: Пашка стоял и смотрел на шоколадку в снегу. Вид у него был такой растерянный, что мне на секунду стало его жалко. Но только на секунду.

Вечером в клубе были танцы. Я не хотела идти, но подружка Катька уговорила. «Там диджей новый, из города приехал!»

В клубе было темно и шумно. Я стояла у стены, потягивая лимонад. Вдруг ко мне подвалил местный хулиган, Димка Рыжий. Он был старше, уже из армии пришел, и слава у него была дурная.

— Скучаешь, крошка? — Димка дыхнул на меня перегаром и схватил за локоть. — Пойдем, подышим свежим воздухом.

— Отпусти! — Я дернулась. — Я никуда не пойду!

— Да ладно ломаться, — он сжал руку сильнее. — Все вы ломаетесь…

Вдруг Димку кто-то резко рванул за плечо и отшвырнул.

— Руки убрал! — раздался знакомый рык.

Между нами вырос Пашка Воронов.

***

— Тебе чего, малой? — Димка ощерился, сжимая кулаки. — Вали отсюда, пока цел.

— Я сказал, отвали от нее, — Пашка стоял спокойно, но я видела, как напряглась его спина под курткой.

Димка замахнулся. Я взвизгнула, зажмурилась. Раздался глухой удар, потом грохот падающего тела.

Я открыла глаза. Димка валялся на полу, потирая челюсть. Музыка стихла. Вокруг начала собираться толпа.

— Еще раз подойдешь к ней — убью, — тихо сказал Пашка. Он повернулся ко мне, схватил за руку (ту самую, за которую хватал Димка, но теперь это было совсем по-другому) и потащил к выходу. — Пошли отсюда.

Мы вышли на морозный воздух. Я тряслась — то ли от холода, то ли от страха.

— Ты… ты зачем полез? — спросила я, стуча зубами. — Он же здоровый!

— Дурак он, а не здоровый, — буркнул Пашка, вытирая разбитую губу. — Ты как?

— Нормально. Спасибо.

Мы молча дошли до моего дома. У калитки стояла моя бабушка, Анна Петровна. Она вышла встречать меня, опираясь на клюку.

— Это что за кавалер? — прищурилась бабушка. — А, Воронов… Опять обижал?

— Нет, ба, — тихо сказала я. — Наоборот. Защитил.

Бабушка хмыкнула, подошла к Пашке ближе, посмотрела на его разбитую губу.

— Зайди-ка, герой. Йодом помажу. А то мамка твоя увидит — инфаркт хватит.

На кухне, пока бабушка обрабатывала Пашке рану, а он шипел и дергался, она вдруг рассмеялась.

— Чего смешного, баб Ань? — насупился Пашка, чувствуя, как щиплет ссадину.

— Да мужа своего покойного вспомнила, Варькиного деда, — улыбнулась бабушка, убирая вату в аптечку. — Гляжу я на тебя, Воронов, и вижу Гришу своего в молодости. Один в один. Он ведь тоже ко мне клинья подбивал своеобразно. Медведь медведем был.

— И что, тоже дрался? — спросил Пашка.

— Хуже. На танцах решил меня в вальсе закружить, да так крутанул, что мы оба в кусты улетели. Я платье порвала, реву, а он стоит, красный, глазами хлопает. Стыдно ему, а сказать ничего не может. Я тогда со злости ведро воды взяла, что уборщица у входа оставила, и на голову ему надела. Чтоб остыл.

Мы с Пашкой переглянулись.

— А он? — не выдержала я.

— А он, упрямый, на следующий вечер полез ко мне через забор — мириться. С букетом сирени в зубах. А я в темноте не признала, думала — вор лезет, да и огрела его ухватом. Со страху.

Пашка округлил глаза:
— Насмерть?

— Скажешь тоже… Но шишка знатная была, — бабушка хитро подмигнула. — Пришлось мне его, контуженного, в дом затаскивать и отпаивать чаем, пока в себя не придет. Вот пока он у меня на лавке с ледяной примочкой лежал, мы с ним впервые по-человечески и поговорили.

— И что потом?

— А через месяц расписались. Потому что я поняла: если мужик после ухвата не сбежал, а замуж зовет — значит, любит по-настоящему. — Бабушка потрепала Пашку по плечу. — Так что, Воронов, ты, видать, той же породы, что и мой Гриша был. Сначала дров наломаете, а потом любите на всю жизнь.

***

Пашка допил чай и встал.

— Пойду я. Поздно уже.

Я пошла его провожать до калитки. Луна светила ярко, снег искрился. Злоба куда-то ушла, осталась только странная, звенящая тишина внутри.

— Варя, — он остановился, не глядя на меня. — Прости за пальто. И за портфель в пятом классе. И за косички.

— Ладно уж, — вздохнула я. — Живи.

— Я просто… — он пнул сугроб. — Я не знал, как к тебе подойти. Ты такая вся… правильная. Отличница. А я кто? Троечник. Хулиган.

— Дурак ты, Воронов, — улыбнулась я. — Обыкновенный дурак.

Он вдруг шагнул ко мне, неловко, резко обнял. От его куртки пахло морозом, табаком и дешевым одеколоном, но этот запах вдруг показался мне самым лучшим на свете.

— Я люблю тебя, Варька, — прошептал он мне в макушку. — С первого класса люблю. Как ты бант потеряла на линейке, так и люблю.

Я уткнулась носом ему в грудь.

— Я знаю, Паш. Мама сказала.

— Мама сказала? — он отстранился, удивленно глядя на меня.

— Ага. У них с папой тоже так было. Наследственное это у нас. Дурацкое, кривое, но… наследственное.

Он наклонился и поцеловал меня. Неумело, тыкаясь холодным носом в щеку, но от этого поцелуя у меня внутри словно фейерверк взорвался.

— Варька! — раздался грозный голос отца с крыльца. — Домой! А ты, Воронов, еще раз увижу…

— Пап, иди спать! — крикнула я, не отпуская Пашкиной руки. — Мы сами разберемся!

***

— Мам! Мама!!!

В комнату влетел вихрь. Моя дочь, восьмилетняя Настя, рыдая, бросила рюкзак на пол. У нее был оторван рукав у блузки, а на лбу красовалась шишка.

— Господи, Настена! Что случилось?! — Я бросила глажку и кинулась к ней.

— Это всё Смирнов! Сережка Смирнов! — ревела дочь. — Ненавижу его! Он мне подножку поставил в столовой! Я поднос уронила, компот на себя вылила! Все смеялись! Я его убью!

На кухню вошел муж. Павел Степанович Воронов, возмужавший, солидный, с небольшой сединой в висках, но с теми же наглыми глазами.

— Кто мою принцессу обидел? — грозно спросил он, сжимая кулаки. — Смирнов? Сын Петьки Смирнова? Ну всё, я иду в школу! Я этому шкету уши надеру! Я из него котлету сделаю!

Он рванулся в коридор за курткой.

— Стоять! — гаркнула я так, что дрогнули стекла в серванте.

Паша замер. Настя перестала плакать и икнула.

— Никуда ты не пойдешь, — спокойно сказала я, усаживая дочь на колени. — Настя, а Сережка этот… он только тебя задирает?

— Только меня! — всхлипнула Настя. — К Лизке не лезет, к Машке не лезет. А меня вчера снежком в спину ударил! И портфель прятал! Мам, почему он такой злой?

Я посмотрела на мужа. Паша медленно краснел, вспоминая свое «боевое» прошлое. Он встретился со мной взглядом и виновато улыбнулся.

— Ну… это… — пробормотал он. — Может, и не злой он вовсе, Настен?

— А какой?! — возмутилась дочь.

— Влюбленный, — вздохнула я, вытирая ей слезы. — Готовься, дочь. Придется нам, видимо, скоро Смирнова на чай звать. Зеленкой мазать, если бабушка Аня не передумала свои методы воспитания через поколение передавать.

— Какая любовь?! Он мне блузку порвал! — вопила Настя.

Мы с Пашей рассмеялись и обняли наше зареванное, лохматое счастье. Круговорот любви в природе. Бессмысленный и беспощадный, но такой родной.

А вы верите, что школьные обиды и дерганье за косички — это всегда признак скрытой симпатии, или иногда хулиган — это просто хулиган?

— Какая любовь?! Он мне блузку порвал! — вопила Настя, вырываясь из моих объятий. — Я его видеть не хочу!

— И правильно, — вдруг серьезно сказал Паша. — Любовь — это не когда блузки рвут.

Я удивлённо посмотрела на мужа. Он почесал переносицу, вздохнул и сел напротив нас.

— Настя, слушай внимательно. Когда я был маленьким… — он покосился на меня, — ну ладно, не совсем маленьким… я вел себя как последний идиот.

— Пааап, — протянула дочь сквозь слёзы.

— Правда-правда. Дёргал твою маму за косички, портфель прятал, на мотоцикле грязью окатил. Думал — смешно. Думал — так внимание обращают. А на самом деле просто не умел по-другому.

Настя шмыгнула носом:

— И что?

— И то, что это было глупо. Очень. И если бы я мог вернуться назад, я бы этого не делал.

Я мягко добавила:

— Любовь — это не когда больно. Даже если кто-то говорит, что «просто дурак» и «по-другому не умеет». Не умеешь — учись. Но за чужой счёт — нельзя.

Настя внимательно слушала, впервые не перебивая.

— А если он правда влюбился? — тихо спросила она.

— Тогда ему придётся научиться вести себя нормально, — сказал Паша. — Иначе это не любовь, а бардак в голове.

Он встал:

— Я в школу не пойду. Но завтра с твоей классной поговорим. Спокойно. Без котлет.

Настя впервые улыбнулась сквозь слёзы.

⸻

На следующий день мы действительно пошли в школу. Не скандалить. Разбираться.

Смирнов оказался худым, взъерошенным мальчишкой с ушами, торчащими в разные стороны. На нас он смотрел исподлобья, но не нагло — скорее, испуганно.

— Ты зачем Насте подножку поставил? — спросил Паша спокойно, без привычного рыка.

Мальчишка пожал плечами:

— Она с Лизкой смеялась… Я подумал, надо… ну… чтоб не смеялась.

— А снежки? — спросила я.

— Просто.

— А портфель?

Он молчал.

— Тебе она нравится? — вдруг прямо спросил Паша.

Смирнов вспыхнул до корней волос.

— Да вы что! Ничего она мне не нравится!

Настя фыркнула.

Паша усмехнулся:

— Сынок, я в твоём возрасте тоже так говорил. И делал глупости. Только вот запомни: если девочке больно или стыдно — ты не герой. Ты трус. Потому что обижаешь слабее себя.

Смирнов опустил глаза.

— Я не хотел… чтоб она плакала.

— Тогда извиняйся. И думай головой.

Он подошёл к Насте.

— Прости.

Настя посмотрела на него долго, как взрослая.

— Ещё раз тронешь — я тебе сама подножку поставлю. Понял?

Он кивнул.

⸻

Вечером мы с Пашей сидели на кухне, когда дети уже спали.

— Знаешь, — задумчиво сказал он, — я ведь правда думал тогда, что это нормально. Что так и должно быть.

— Потому что тебе никто не объяснил, — ответила я. — Тебя тоже не учили по-другому.

Он улыбнулся:

— Зато мы Настю научим.

Я вспомнила бабушку, её ухват, дедушкину шишку и мамины репейники. Всё это казалось смешным, пока не задумываешься глубже.

— Паш, — сказала я тихо, — а если бы ты тогда не подрался с Рыжим?

— Тогда я бы всю жизнь себя ненавидел, — спокойно ответил он. — Потому что есть разница между глупостью и подлостью. Глупость — это когда не умеешь выразить чувства. Подлость — когда пользуешься чужой слабостью.

Мы помолчали.

— Ты изменился, — сказала я.

— Ты тоже, — улыбнулся он. — Хорошо, что мы не передали дочери по наследству всё подряд.

Я усмехнулась:

— Наследство можно редактировать.

⸻

Через неделю случилось неожиданное.

Настя вернулась из школы и, не раздеваясь, заявила:

— Мам, пап… мы со Смирновым в проекте вместе.

— И? — насторожился Паша.

— И он нормальный. Когда не выпендривается.

— А выпендривается часто? — спросила я.

— Когда на него смотрят пацаны.

Паша хмыкнул:

— Стадный инстинкт.

— Пап!

— Ладно-ладно. Что за проект?

— Про семью. Надо сделать генеалогическое древо.

Я с Пашей переглянулись.

— О, — сказал он. — Это будет весело.

⸻

Вечером на столе разложили старые фотографии. Чёрно-белые снимки, пожелтевшие края.

Вот дед Гриша — серьёзный, в пиджаке, с той самой шишкой, о которой рассказывала бабушка. Вот моя мама — тонкая, упрямая, с косой до пояса. Вот молодой Паша — лохматый, с разбитой губой, но сияющими глазами.

Настя рассматривала фотографии внимательно.

— Мам, а ты правда папу ухватом не била?

— Нет, это бабушка отличилась, — засмеялась я.

— А ты правда косички ей дёргал? — спросила она Пашу.

— Было дело.

— Зачем?

Он задумался.

— Потому что боялся подойти и сказать честно.

Настя кивнула:

— А я если мне кто-то нравится — я просто говорю.

Мы с Пашей переглянулись.

— Вот и правильно, — сказала я. — Так проще.

Она аккуратно приклеивала фотографии к ватману.

— Значит, у нас в роду не «бить, чтобы любить», — сказала она вдруг серьёзно. — А «учиться, чтобы не бить».

Я почувствовала, как внутри что-то мягко сжалось.

Паша тихо произнёс:

— Вот это и есть прогресс эволюции.

⸻

Весной Смирнов пришёл к нам домой. Не потому что «звать на чай». Просто делать проект.

Он стоял на пороге с тортом в коробке.

— Мама передала, — буркнул он.

Паша сделал серьёзное лицо:

— Проходи, герой. Йод не нужен?

Смирнов испуганно замотал головой.

Настя закатила глаза:

— Папа!

Мы сидели на кухне, дети чертили стрелочки, подписывали имена. Смирнов украдкой поглядывал на Настю, но теперь в этом взгляде не было ни вызова, ни агрессии — только неловкость.

— Тебе помочь? — спросил он.

— Помоги, — ответила она.

И я вдруг поняла: возможно, симпатия — да. Но теперь без подножек.

⸻

Позже, когда дети ушли в комнату, Паша тихо сказал:

— Знаешь, я рад, что ты тогда не дала мне «оторвать уши» Воронову.

— Ты и был Воронов, — улыбнулась я.

— Вот именно.

Он взял мою руку.

— Хорошо, что кто-то в нашей семье однажды сказал «стоп».

Я вспомнила мамину загадочную улыбку, её спокойствие, её фразу: «История повторяется».

Повторяется — если её не переписать.

Мы переписали.

Не идеально. Не без ошибок. Но честно.

⸻

Через месяц Настя вернулась домой и, смущаясь, сказала:

— Мам… пап… мы со Смирновым в кино идём. С классом. Но сидеть будем рядом.

Паша глубоко вдохнул.

— Только без подножек, — строго сказал он.

— Пап!

Я рассмеялась.

Круговорот продолжался. Но уже по другим правилам.

И, пожалуй, в этом и был главный семейный секрет: не передавать по наследству боль, даже если когда-то она казалась смешной.

Любовь не должна быть через синяки.

Она должна быть через разговор.

И если уж что-то действительно наследственное в нашей семье — так это умение однажды остановиться и выбрать по-другому.