Я забираю бизнес, а ты получишь гроши и развод!

— Я забираю бизнес, а ты получишь гроши и развод! — прокричал Вадим. Марина молча положила на стол билет в плацкарт до его родной деревни.

 

Вадим проснулся с ощущением абсолютного триумфа. Голова, конечно, побаливала после вчерашнего элитного коньяка, но это была приятная боль — боль победителя. За окном Москва замерла в летаргическом сне первого января, а в спальне пахло дорогим парфюмом и хвоей. Он сладко потянулся, глядя на пустую половину кровати. Марина, как всегда, уже встала. Наверное, шуршит на кухне, готовит свой фирменный омлет и собирается с духом, чтобы поздравить его с «юбилеем» — десять лет их «счастливого» брака.

Бедная Марина. Она еще не знает, что через час он выложит на стол козырь. Вадим уже полгода как подготовил почву: вывел, как он думал, часть средств на левые счета и договорился с любовницей Снежаной, что сегодня они официально станут парой. Он — успешный совладелец логистической империи, она — его молодая королева. А Марина… ну, Марина получит свои отступные и пойдет дальше проверять накладные в какой-нибудь захудалой конторе.

Вадим накинул шелковый халат и, насвистывая мелодию из «Крестного отца», вышел в гостиную. Но вместо запаха кофе его встретил запах холодного табачного дыма и… чужие голоса.

— Проснулся, «гендиректор»? С добрым утром, Вадим Игоревич. С новым счастьем, так сказать.

Вадим вздрогнул. В кресле напротив дивана сидела Марина. Она была в деловом костюме, идеально причесана, ни следа вчерашней усталости. А рядом с ней, на диване, расположились двое мужчин в серых костюмах. Перед ними на журнальном столике лежали горы бумаг, папки с печатями и переносной терминал.

— Марин, это что за шутки? — Вадим попытался изобразить праведный гнев, хотя внутри неприятно кольнуло. — Кто эти люди? Сегодня первое января, мы договаривались провести день вместе…

— О, мы проведем его вместе, Вадик. Обязательно, — Марина сделала глоток воды и посмотрела на него так, как смотрят на неисправный калькулятор. — Познакомься. Это Артур Генрихович и Сергей. Они представляют интересы банка «Монолит» и группы частных инвесторов. Тех самых, у которых твоя фирма — ну, та самая, где ты единоличный владелец и гендиректор — набрала кредитов под залог… всего.

Вадим почувствовал, как во рту пересохло.

— Каких кредитов? О чем ты? Мы же вместе все подписывали…

— Нет, дорогой, — перебила его Марина, и ее голос был похож на хруст льда. — Это «мы» строили логистический центр. Но месяц назад я поняла, что у центра должен быть другой собственник. Более… надежный. Поэтому я продала свою долю. А вот те бумаги, что ты подписывал в ресторане две недели назад — помнишь, когда ты «очень спешил к партнерам» и даже не взглянул в текст? Это были поручительства. Личные. Твои.

Один из мужчин в сером, Артур Генрихович, раскрыл папку и подвинул к Вадиму лист.

— Вадим Игоревич, согласно документам, ваша компания «Вектор-Логистик» имеет задолженность в размере восьмидесяти шести миллионов рублей. Срок погашения первой части наступил вчера, тридцать первого декабря. В связи с просрочкой мы здесь, чтобы начать процедуру описи имущества. Личного имущества.

— Марин! — Вадим сорвался на крик. — Ты что творишь?! Это же наш дом! Наш бизнес!

— Твой, Вадик. Твой, — Марина встала и подошла к окну. — Мой бизнес теперь называется по-другому, и он чист как слеза младенца. А этот дом… Знаешь, я вчера заглянула в твой телефон, пока ты пускал салюты со Снежаночкой за гаражами. Ты ведь обещал ей, что «выкинешь старую мегеру на улицу к утру»? Ну вот, утро настало.

Она обернулась, и Вадим впервые увидел в ее глазах не любовь, а выжженную пустыню.

— Квартира, кстати, тоже в залоге. Как и твои «Мерседес», часы и даже этот шелковый халат. Сергей, приступайте к описи. Начните с сейфа, код я уже дала.

***

Вадим дрожащими пальцами схватил телефон. Экран светился мирным «10:15», пока в его гостиной суровые люди в костюмах методично вносили в протокол его коллекцию швейцарских часов. Он выбежал в ванную, захлопнул дверь и прижался к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле.

— Снежа, Снежа, возьми трубку, — шептал он, слушая бесконечные гудки. — Только не ты…

На десятом гудке связь установилась. Но вместо нежного «Да, котик», Вадим услышал шум кофейни, звон посуды и… знакомый смех. Спокойный, размеренный смех его жены, доносившийся откуда-то на фоне.

— Алло, Вадим? — голос Снежаны был непривычно бодрым и совершенно лишенным той приторной сладости, которой она поливала его последние полгода.

— Снеж, ты где?! Тут Марина с ума сошла! Приставы в доме, счета заблокированы! Ты забрала ту папку из ячейки, которую я на тебя оформил? Скажи, что деньги у тебя!

В трубке повисла короткая пауза, а потом Снежана хмыкнула.

— Вадим, как бы тебе помягче сказать… Деньги действительно у меня. Точнее, на счету фонда помощи женщинам, оказавшимся в сложной ситуации. Марина — прекрасный учредитель, знаешь ли. Очень убедительна в переговорах.

Вадим почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он осел на край ванны, глядя на свое отражение в зеркале — помятое, бледное лицо человека, который только что понял: он не игрок. Он — фишка, которую смахнули со стола.

— Ты… ты с ней? Ты меня продала?! — взвыл он, не заботясь о том, что его слышат в гостиной.

— Продала? Нет, Вадик. Я просто выбрала сторону, где не врут про «любовь до гроба», имея за спиной пять пустых офшоров и жену, которая вытащила тебя из нищеты десять лет назад. Марина предложила мне сделку. Ты ведь собирался переписать на меня долги своей конторы через те бумаги, что подсовывал мне на подпись под видом «подарка»? Ты думал, я дурочка?

— Снежа, я…

— Замолчи. Марина дала мне шанс уйти красиво. А тебе она оставила то, что ты заслужил — твои амбиции и твои долги. Кстати, омлет у нее в этом кафе просто божественный. С Новым годом, Вадик. Больше не звони.

Короткие гудки ударили по ушам, как выстрелы. Вадим вышел из ванной, пошатываясь. Марина все так же стояла у окна, рассматривая пустую улицу. Она даже не обернулась на него.

— Ну что, проверил «тылы»? — не оборачиваясь, спросила она. — Снежана — умная девочка. Быстро поняла, что быть твоей соучастницей по уголовному делу о мошенничестве — перспектива так себе. А вот быть свидетелем обвинения… это совсем другой коленкор.

— Марин, — он упал на колени, — Марин, прости. Я запутался. Это бес в ребро… Мы же десять лет вместе! Ты не можешь меня так оставить. Я же пропаду. Меня за эти долги… ты же знаешь этих людей! Они меня в лес вывезут!

Марина медленно повернулась. В ее руках был его паспорт, который Артур Генрихович недавно достал из сейфа.

— В лес? Нет, Вадим. В лесу холодно. Ты пойдешь в другое место. Помнишь ту маленькую однушку на окраине, которую ты купил для своих встреч, оформив на подставное лицо? Я нашла и ее. Это единственное, что у тебя осталось. И то — до первой описи по гражданским искам.

Она подошла к нему вплотную и бросила паспорт на пол.

— Ты спросил, как я могла. А я отвечу. Я могла простить тебе интрижки. Могла простить лень. Но когда ты решил обворовать нашу компанию, чтобы купить своей любовнице побрякушки, пока я впахивала в цехах… в этот момент ты перестал для меня существовать.

Один из мужчин, Сергей, подошел к Марине.

— Марина Юрьевна, все готово. Машины внизу. Мы можем начинать погрузку личных вещей согласно списку.

— Начинайте, — кивнула она. — Вадим, у тебя десять минут, чтобы собрать свои трусы и носки. Все остальное — мебель, картины, твои коллекционные ручки и часы — идет в счет погашения долга перед банком.

— Но где я буду спать?! — Вадим вскочил, вцепляясь в ее рукав. — На чем?!

Марина аккуратно, с брезгливостью сняла его руку со своего пиджака.

— В той однушке есть отличный надувной матрас. Я сама его туда заказывала, когда ты врал мне про «ночные совещания». Вот на нем и спи. И думай, Вадик. Много думай о том, как хорошо начиналось это утро.

К вечеру первого января Москва окончательно провалилась в серые сумерки. Вадим стоял посреди своей «тайной» однушки на окраине. Здесь не пахло хвоей и дорогим парфюмом. Здесь пахло пылью, дешевым линолеумом и безысходностью. Единственным предметом мебели был тот самый надувной матрас — синий, скрипучий, холодный.

Его выставили из дома под конвоем. Соседи, с которыми он еще вчера чокался дорогим шампанским, старательно отводили глаза, глядя, как он тащит два облезлых чемодана к побитому такси. У него не осталось даже машины — «Мерседес» уехал на эвакуаторе под пристальным взглядом Артура Генриховича.

Вадим сел на матрас, обхватив голову руками. В кармане куртки что-то кольнуло. Он сунул руку в карман и нащупал крошечный холодный предмет. Флешка. Серебристая, с гравировкой их семейного логотипа. Наверное, Марина подбросила ее в суматохе, пока он собирал вещи.

С надеждой, что это пароли от скрытых счетов — ведь не могла же она, его Мариночка, так с ним поступить до конца! — он достал старый ноутбук, который чудом не попал в опись. Экран моргнул, загружая единственный файл.

На экране появилось видео. Десять лет назад. Совсем молодая Марина в простом белом платье — тогда у них не было денег на дизайнеров — смеется и кружится в парке. А он, Вадим, еще худой, с горящими глазами, поднимает ее на руки и кричит на всю улицу: «Я подарю тебе весь мир, Мариша! Слышишь?! Весь мир!».

Потом картинка сменилась текстом на черном фоне. Коротко, как выстрел в тишине:

«Вадик, мир дарить не пришлось. Я построила его сама, пока ты учился его потреблять. Я не стала забирать у тебя абсолютно все. На этой флешке — данные электронного билета на поезд до твоего родного городка. Отправление сегодня в 23:40. На карте ровно пять тысяч рублей — на чай и постельное белье в плацкарте. Езжай к матери. Начинай с того места, где я тебя подобрала — с нуля. Я не забрала у тебя деньги, Вадим. Я просто вернула тебе твой настоящий масштаб. Больше подарков не будет. Никогда. Прощай».

Вадим смотрел на экран, пока тот не погас. В пустой квартире стало совсем темно. Он представил, как сейчас в их — уже не его — гостиной Марина пьет чай, слушая тишину, которая больше не отравлена его ложью. Она не стала его сажать. Она не стала его уничтожать физически. Она сделала хуже — она напомнила ему, кем он был без нее. Пылью под ногами.

Он посмотрел на часы. До поезда оставалось два часа.

Вадим встал, медленно застегнул куртку и подхватил чемодан. На надувном матрасе остался лежать его золотой «Ролекс» — подделка, которую он купил на деньги, украденные из фонда зарплаты рабочих. В этой однушке, в свете тусклого фонаря с улицы, часы выглядели такими же фальшивыми, как и вся его жизнь за последние годы.

Он вышел в подъезд, пахнущий жареным луком и старой обувью. Первое января подходило к концу. Начинался первый год его новой жизни, в которой он был абсолютно, кристально, безнадежно один.

 

Вадим опоздал на поезд на три минуты.

Он стоял на перроне, тяжело дыша, и смотрел, как красные огни последнего вагона растворяются в темноте. Снежная крупа липла к ресницам, мороз щипал щеки, а в голове гулко стучало одно: «Даже поезд от меня уехал».

Он мог бы развернуться. Вернуться в ту однушку с надувным матрасом. Купить билет на завтра. Или вообще никуда не ехать.

Но телефон пискнул. Сообщение от банка: «Списание 4 380 руб. Электронный билет аннулирован. Средства возвращены».

Марина не просто купила билет. Она отслеживала его шаги.

Он стоял ещё минуту, потом медленно направился к кассам. Очередь — человек пять. Обычные люди. Без шуб, без «Мерседесов», без охраны. С авоськами, с рюкзаками, с детьми.

— До Верхнеозёрска на ближайший, — хрипло сказал он кассирше.

Женщина посмотрела на него поверх очков:

— Плацкарт или сидячий?

Он сглотнул.

— Плацкарт.

Верхнеозёрск встретил его серым небом и запахом угольных печей. Маленький вокзал, облупленные стены, продавщица пирожков с картошкой. Всё как двадцать лет назад.

Он не был здесь десять лет.

Мать жила на той же улице — с покосившимся забором и сиренью, которая каждый май цвела так, будто верила в лучшее. Дом казался меньше, чем в памяти.

Он постучал.

Дверь открылась почти сразу.

— Вадим? — мать стояла в старом халате, с седыми волосами, убранными в узел. — Ты… один?

Он кивнул.

Она не задавала лишних вопросов. Просто отступила:

— Проходи.

В кухне пахло капустным супом. На столе — клеёнка с выцветшими цветами. Всё слишком простое, слишком настоящее.

— Случилось что? — спросила она тихо, наливая ему чай.

Вадим смотрел на свои руки. Без часов, без колец, без маникюра.

— Всё случилось, мам.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Я предупреждала тебя про эту Москву. Ты приезжал раз в год, на час, и всё рассказывал, какой ты важный. А глаза у тебя были пустые.

Он впервые за много лет почувствовал, как что-то внутри ломается не от злости — от стыда.

Первые недели были унизительными.

Он искал работу. В городе, где его помнили как «того самого умника, что уехал покорять столицу».

— А, бизнесмен? — хмыкнул владелец местного склада. — Ну, попробуй грузчиком. Посмотрим, какой ты там управленец.

Спина болела невыносимо. Руки покрылись мозолями. Он возвращался домой, падал на диван и думал о Марине.

Он представлял её — спокойную, собранную. Как она проходит по офису, как сотрудники смотрят на неё с уважением. Не со страхом — с уважением.

Он ненавидел её за то, что она оказалась сильнее.

И благодарил за то, что не уничтожила его полностью.

Однажды вечером мать тихо положила перед ним газету.

— Это про тебя?

Он взглянул.

Статья в деловом разделе: «Марина Юрьевна Лебедева возглавила совет директоров новой логистической группы. Компания полностью реорганизована, долговые обязательства погашены».

Фото — она. Спокойная. Уверенная. Красивая.

Вадим долго смотрел.

— Она молодец, — сказал он наконец.

Мать кивнула.

— А ты?

Он не ответил.

Прошёл год.

Верхнеозёрск не стал ему родным, но стал честным. Он уже не был «тем самым из Москвы». Он был просто Вадимом — начальником смены на складе. Работал много, без показной бравады.

Однажды к складу подъехала чёрная машина.

Он узнал её сразу. Не конкретную — сам класс. Уверенный блеск. Чистота линий.

Из машины вышла женщина в тёмном пальто.

Марина.

Он замер.

Она подошла спокойно, без охраны.

— Привет, Вадим.

— Привет.

Ни злости. Ни крика. Только воздух между ними — тяжёлый, но не ядовитый.

— Я проезжала мимо, — сказала она. — У нас новый контракт в области. Решила заехать.

Он кивнул.

— Видела, ты работаешь.

— Работаю.

Она посмотрела на его руки — грубые, с шрамами.

— Похоже, честно.

Он впервые позволил себе лёгкую улыбку.

— Да. Без схем.

Молчание.

— Я не приехала издеваться, — сказала Марина тихо. — И не возвращать тебя. Просто хотела убедиться… что ты не сломался окончательно.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты забрала всё.

— Нет, — спокойно ответила она. — Я оставила тебе шанс. Если бы я хотела уничтожить — ты бы сидел. Ты знаешь это.

Он знал.

— Зачем тогда билет? Почему не просто тюрьма?

Марина вздохнула.

— Потому что когда-то я любила тебя. А любовь — даже умершая — не позволяет добить.

Вадим почувствовал, как в груди становится тяжело.

— Я тогда кричал, что заберу бизнес и оставлю тебя ни с чем… — сказал он глухо.

— Помню, — кивнула она. — Поэтому я оставила тебе плацкарт. Чтобы ты понял разницу между угрозой и реальностью.

Она сделала шаг назад.

— Ты изменился?

Он не ответил сразу.

Потом сказал:

— Я больше не думаю, что мне кто-то что-то должен. И не думаю, что мир обязан меня любить.

Марина долго смотрела.

— Это уже прогресс.

Она протянула ему конверт.

— Не деньги. Не бойся. Предложение.

Он открыл. Контракт. Партнёрство по региональному направлению. С испытательным сроком.

— Почему я? — прошептал он.

— Потому что ты знаешь, как не надо. И потому что ты теперь понимаешь цену. Если сорвёшься — второго шанса не будет.

Он поднял глаза.

— А если справлюсь?

Марина чуть улыбнулась.

— Тогда будешь тем человеком, которым когда-то обещал стать.

Она развернулась к машине.

— И, Вадим…

Он замер.

— Больше никогда не угрожай женщине тем, что она получит «гроши и развод». Иногда билет в плацкарт — это самый дорогой подарок в жизни.

Машина уехала.

Он стоял долго, сжимая контракт.

В этот момент он впервые понял: дело было не в деньгах. Не в бизнесе. И даже не в предательстве.

Дело было в масштабе личности.

И впервые за много лет у него появился шанс вырасти.

Не за счёт кого-то.

А вопреки себе прежнему.