Я устала кормить чужого мужика и его мамашу

«Заберите своего сыночка как я перестала быть бесплатной прислугой»

 

«Я устала кормить чужого мужика и его мамашу»

Галина Сергеевна сидела на кухне Марины так, будто эта квартира принадлежала ей. Руки сложены на животе, взгляд скользит по столу — оценивающий, недовольный. Виктор молча ел минтай, руки жирные, взгляд в тарелку. Марина стояла у плиты и думала о том, что последние двенадцать лет она пыталась понравиться человеку, который даже не поднимает на неё глаза.

— Рыба костлявая, Мариночка, — свекровь отодвинула тарелку к краю стола. — И вообще, проветрила бы тут. Витенька с дороги приехал, ему отдыхать надо, а у тебя химией воняет. Опять клиенток в ванной мыла?

Марина сжала губы и продолжила тереть сковородку, хотя та уже была чистой. Она работала на дому, красила женщинам волосы, делала укладки — всё, что приносило деньги. Виктор ездил дальнобойщиком, но зарплату приносил нерегулярно, а на вопросы отвечал, что дороги дорогие.

— Клиентки платят за эту химию, Галина Сергеевна, — тихо ответила Марина. — Благодаря им у нас холодильник новый и машина на ходу.

— Машина, — свекровь хмыкнула и посмотрела на сына. — Витя, посмотри на неё. Совсем затюканная. Не жена, а рабочая лошадь. Я тебе говорила — выбирай девушку из приличной семьи, а не из этих, что сами на жизнь зарабатывают. Они потом мужа за человека не считают.

Виктор, не отрываясь от тарелки, кивнул. Марина видела это боковым зрением и чувствовала, как внутри что-то сжимается.

Галина Сергеевна появилась через месяц после свадьбы и больше не исчезала. Сначала приезжала раз в неделю, потом — как к себе домой. Ключи ей отдал Виктор, не спросив жену. Свекровь входила без звонка, проверяла холодильник, комментировала бельё на сушилке. Марина молчала, потому что Виктор говорил, что мать заслуживает уважения.

А потом Галина Сергеевна стала приходить к ужину. Садилась, ждала, пока накроют стол, и начинала. Суп пересолен, мясо жёсткое, пол грязный. Виктор кивал и ел. Марина убирала посуду и шла в ванную, где включала воду погромче.

— Витенька, ты бы ей сказал, чтобы она хоть раз в неделю нормальный ужин готовила, — продолжала Галина Сергеевна, разглядывая ногти. — А то всё на скорую руку. Ты мужик работающий, тебе силы нужны.

Марина обернулась. На столе — миска с салатом, тарелка с картошкой, рыба. Она готовила это два часа, между клиентками. Руки пахли краской, спина ныла, глаза слипались.

— Галина Сергеевна, я готовлю то, что Виктор любит, — ровным голосом сказала Марина. — Если вам не нравится, можете не есть.

Свекровь вскинула брови. — Ты слышал, как она со мной разговаривает? Витя, ты мужик или тряпка? Защити мать.

Виктор поднял голову. Посмотрел на Марину так, будто она сделала что-то неправильное. — Марин, ну чего ты? Мама переживает за меня. Не груби.

Что-то внутри Марины щёлкнуло. Она отложила полотенце, подошла к столу. Посмотрела на свекровь, потом на мужа.

— Я вам возвращаю вашего сыночка, Галина Сергеевна, — сказала она спокойно. — Заберите его.

Виктор замер с куском рыбы на вилке. — Ты чего несёшь?

Марина взяла его тарелку — ту, на которой ещё оставалась рыба, — и понесла к мусорному ведру. Виктор проводил её взглядом, не понимая. Марина открыла крышку и вытряхнула туда всё содержимое. Рыба упала с глухим стуком.

— Ты что творишь? — Виктор резко встал. — Совсем ополоумела?

— Нет, — Марина повернулась к нему. Лицо спокойное, руки не дрожат. — Я просто закончила быть вашей прислугой.

Она прошла в комнату, распахнула шкаф. Вытащила два больших баула и выволокла их в прихожую. Вещи Виктора: куртки, джинсы, всё, что он оставлял между рейсами. Виктор шёл за ней, растерянный, с жирными руками.

— Марин, ты чего? Мы же нормально жили.

— Нормально жил ты, — Марина бросила баул к его ногам. — Ты ел, спал, ездил на машине, за которую я плачу. А я обслуживала вас обоих.

Галина Сергеевна выскочила из кухни, лицо красное. — Витя, ты будешь это терпеть? Она обнаглела!

Марина открыла дверь. Холодный воздух ударил в лицо. — Забирайте его, Галина Сергеевна. Кормите, стирайте, гладьте. Я больше не буду.

Виктор попытался взять её за руку. — Марин, куда я пойду? Это моя квартира тоже.

— Моя, — Марина отстранилась. — Я за неё плачу пять лет. Ты только на бензин иногда скидываешься. Так что уходи.

Она вытолкнула баулы за порог. Виктор стоял ошарашенный, свекровь хватала ртом воздух. Марина закрыла дверь и повернула ключ.

Через неделю Виктор стоял под окнами, звонил, кричал, что она пожалеет. Марина не открывала. Она работала, принимала клиенток, красила волосы. По вечерам сидела на кухне в тишине и пила чёрный кофе. В квартире пахло краской — запахом её денег, её жизни.

Узнала она случайно, через месяц, от общей знакомой. Виктор теперь живёт с матерью. Не работает, всё время дома. Галина Сергеевна стирает, готовит, убирает за сорокалетним сыном, который лежит на диване и листает телефон. Она пыталась его выгнать, но он сказал, что ему некуда идти. Так она его воспитала — быть главным.

— Марин, она мне звонила, — сказала знакомая. — Просила, чтобы ты его забрала обратно. Говорит, сил больше нет.

Марина молчала. Потом сказала: — Пусть радуется. Она же так его любила.

Она положила трубку и посмотрела в окно. На столе лежал блокнот с записями клиенток на следующую неделю. Солнце светило прямо в лицо, и Марина прищурилась. Она больше никому ничего не доказывала. Она просто жила.

И впервые за двенадцать лет ей не нужно было ни перед кем оправдываться.

 

Первое время Марина просыпалась по инерции в шесть утра — как всегда, когда Виктор был дома. Готовила ему завтрак перед рейсом, собирала контейнеры с едой, искала его носки, которые он никогда не клал на место.

Теперь в квартире стояла тишина.

Никто не шаркал по коридору. Никто не хлопал дверцей холодильника. Никто не бурчал, что кофе слишком крепкий.

Она лежала в постели и смотрела в потолок. И впервые за долгие годы не чувствовала тревоги.

Но вместе с тишиной пришёл страх.

А вдруг она ошиблась?

А вдруг одной будет тяжелее?

А вдруг… он всё-таки любил её, просто по-своему?

Она прогоняла эти мысли и шла на кухню. Ставила турку. Открывала окно. Дышала.

Запах краски для волос больше не казался упрёком. Он был запахом её независимости.

Через две недели раздался звонок в дверь.

Марина не спешила открывать. Посмотрела в глазок.

Галина Сергеевна.

Одна.

Без сына.

Марина открыла, но на цепочке.

— Что вам нужно?

Свекровь выглядела иначе. Волосы не уложены, пальто застёгнуто криво, глаза усталые.

— Поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Есть, — голос стал мягче. — Я… я не знала, что он такой.

Марина молчала.

— Он не работает, — быстро заговорила Галина Сергеевна. — Сказал, что ищет варианты. Лежит целыми днями. Я ему готовлю, стираю… А он ещё и недоволен.

Марина почувствовала странное спокойствие.

— Вы же хотели, чтобы он жил с вами.

— Я хотела, чтобы он был главным в семье! — вспыхнула свекровь. — Чтобы его уважали!

— Уважение не выдают вместе с борщом, — тихо сказала Марина.

Галина Сергеевна осеклась.

— Он говорит, что ты его выгнала, потому что нашла другого.

Марина усмехнулась.

— Конечно. Проще придумать любовника, чем признать, что он взрослый ребёнок.

Повисла тишина.

— Верни его, — вдруг сказала свекровь. — Я не справляюсь.

Марина сняла цепочку. Открыла дверь шире, но не приглашала войти.

— Вы сами его воспитали. Вы сами внушили ему, что он центр вселенной. Теперь наслаждайтесь.

— Ты злая, — прошептала Галина Сергеевна.

Марина покачала головой.

— Нет. Я просто больше не бесплатная прислуга.

И закрыла дверь.

На этот раз без сомнений.

Лето выдалось жарким.

Клиенток стало больше. Марина решилась снять маленькое помещение под салон — не в квартире, а рядом с домом. Небольшая комната с окном во двор, старое кресло, зеркало на всю стену.

Она вложила почти все накопления.

Первый день в салоне она плакала.

Не от страха. От гордости.

На вывеске аккуратными буквами было написано: «Марина. Парикмахер-стилист».

Без фамилии мужа.

Без его разрешения.

Просто она.

Виктор появился в августе.

Стоял у входа в салон, когда Марина закрывала дверь.

Похудевший, помятый.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— Говори.

— Я всё понял.

Она чуть улыбнулась.

— Что именно?

— Мама… она… она лезет. И я был неправ.

Марина смотрела на него спокойно.

— Ты был неправ не потому, что мама лезла. А потому что ты позволял.

Он опустил глаза.

— Я устроился на работу, — добавил он быстро. — На склад. Не дальнобой, но… стабильно.

— Хорошо.

— Марин, я скучаю.

Она почувствовала укол. Но не боли — привычки.

— Ты скучаешь по удобству, — мягко сказала она. — По чистым рубашкам и горячему ужину.

— Нет!

— Да.

Он молчал.

— Ты ни разу не спросил, как я жила все эти годы, — продолжила Марина. — Ты спрашивал только, что на ужин.

Слова были спокойные. Без истерики. Без крика.

И от этого звучали страшнее.

— Я могу измениться, — тихо сказал Виктор.

— Возможно, — кивнула она. — Но я уже изменилась.

Он посмотрел на вывеску.

— Ты серьёзно открыла салон?

— Да.

— И справляешься?

— Представь себе.

Он хотел что-то сказать. Но не нашёл слов.

— Я не вернусь, Витя, — произнесла Марина. — Даже если ты станешь идеальным.

Он замер.

— Почему?

Она посмотрела прямо в глаза.

— Потому что я больше не люблю тебя.

Тишина.

Не громкая. Не театральная.

Просто точка.

Виктор медленно кивнул. Развернулся. Ушёл.

Марина стояла и смотрела ему вслед. В груди было пусто — но легко.

Осенью Галина Сергеевна снова позвонила.

Но Марина не ответила.

Она больше не чувствовала обязанности спасать чужие решения.

Вечером она сидела в своём салоне одна. За окном моросил дождь. На столе лежала тетрадь с записями клиентов — плотный график на две недели вперёд.

Она вспомнила себя год назад. Уставшую. Зажатую. С вечно опущенными плечами.

Теперь она сидела прямо.

Телефон тихо вибрировал — новое сообщение от постоянной клиентки: «Марина, вы волшебница. Муж сказал, что я помолодела на десять лет».

Марина улыбнулась.

Она умела делать женщин красивыми.

Но самое важное — она наконец сделала красивой свою жизнь.

Иногда женщины уходят не из-за одного скандала.

Они уходят после тысячи мелких «потерпи».

После сотни «мама права».

После десятков «ну чего ты начинаешь».

И когда они закрывают дверь — это не истерика.

Это конец бесплатной работы.

Марина больше никого не кормила насильно.

Никого не убеждала.

Никому не доказывала.

Она просто перестала быть удобной.

И стала свободной.

 

Зимой пришло письмо из суда.

Марина открыла конверт спокойно, без дрожи в руках. Виктор подал иск о «разделе совместно нажитого имущества». В иске значилось всё — от холодильника до парикмахерского кресла в салоне.

Она перечитала бумагу дважды.

Не из-за страха.

Из-за удивления.

Он всерьёз считал, что кресло, купленное на её деньги уже после его ухода, — общее.

Вечером она позвонила юристу, которого ей посоветовала постоянная клиентка. Спокойная женщина с короткой стрижкой и цепким взглядом внимательно выслушала историю и сказала:

— Документы у вас есть?

— Все. Квартира оформлена на меня. Ипотеку платила я. Салон открыт после его ухода. Переводы с его стороны — нерегулярные и небольшие.

— Тогда переживать не о чем. Он, скорее всего, рассчитывает на то, что вы испугаетесь и предложите «договориться».

Марина усмехнулась.

— Раньше испугалась бы.

— А теперь?

Марина посмотрела в зеркало. В отражении — женщина с уверенным взглядом и ровной спиной.

— А теперь нет.

Суд длился недолго.

Виктор выглядел раздражённым и растерянным. Галина Сергеевна сидела позади него, поджимая губы и периодически шепча что-то сыну.

Когда судья зачитывал решение, Марина чувствовала только усталость — не эмоциональную, а обычную человеческую.

Иск был удовлетворён частично и формально: делить оказалось почти нечего. Квартира осталась за Мариной. Салон — тем более. Виктору присудили символическую компенсацию за несколько крупных покупок, которые он когда-то действительно оплатил.

Сумма была смешной по сравнению с тем, что он надеялся получить.

На выходе из зала суда Галина Сергеевна не выдержала.

— Ты разрушила семью! — бросила она.

Марина остановилась.

— Нет. Семью разрушает не тот, кто уходит. А тот, кто не умеет быть взрослым.

Она повернулась и пошла к выходу. Больше она не оглядывалась.

Весной салон переехал в помещение побольше.

У Марины появилась помощница — Алина, молодая девушка после колледжа. Сначала неуверенная, боящаяся брать в руки ножницы без разрешения. Марина видела в ней себя — прежнюю, сомневающуюся.

— Ошибёшься — исправим, — говорила она. — Не бойся работать.

Алина смотрела на неё с восхищением.

— Вы такая сильная.

Марина улыбалась.

Она не чувствовала себя сильной.

Она просто больше не позволяла собой пользоваться.

О Викторе она узнала случайно.

Одна клиентка, соседка его матери, между делом сказала:

— Ваш бывший опять уехал на заработки. Но ненадолго. Говорят, не уживается нигде. Всё ему не так.

Марина слушала, не перебивая.

— А Галина Сергеевна совсем сдала. Давление, нервы. Жалко её.

Марина аккуратно поправила прядь клиентки.

Жалость… странное чувство.

Когда-то она жалела их обоих. Потом — себя. Теперь — никого.

У каждого были свои выборы.

Однажды вечером, закрывая салон, она заметила мужчину у витрины. Он рассматривал вывеску.

— Вы хозяйка? — спросил он, когда она вышла.

— Да.

— Хорошее место. Светлое. У вас талант создавать уют.

Он представился — Андрей, владелец небольшой кофейни через дорогу. Предложил сотрудничество: скидки клиенткам салона и взаимную рекламу.

Они разговаривали пятнадцать минут.

Ни одного вопроса о прошлом.

Ни одного снисходительного замечания.

Ни одного поучения.

Просто равный разговор.

Когда он ушёл, Марина поймала себя на том, что улыбается.

Она не строила планов.

Не примеряла фамилию.

Не представляла совместный быт.

Ей было хорошо просто от того, что её слушают — без оценки.

Летом она поехала к морю.

Одна.

Раньше она всегда подстраивалась под график Виктора. Теперь выбрала даты сама.

На пляже она лежала, закрыв глаза, и думала о том, как странно устроена жизнь.

Иногда нужно, чтобы тебя довели до предела, чтобы ты наконец сказал «хватит».

Иногда нужно потерять «семью», чтобы обрести себя.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Андрея:

«Как море? Кофейня скучает без своей главной соседки».

Она улыбнулась и ответила:

«Море тёплое. А я — свободная».

И впервые за много лет слово «свободная» не звучало как приговор.

Оно звучало как выбор.

Марина больше не доказывала, что достойна любви.

Она знала это.

Больше не старалась быть удобной.

Была настоящей.

И если кто-то входил в её жизнь — то не потому, что его нужно обслуживать.

А потому, что он готов идти рядом.

Не впереди.

Не сверху.

А рядом.