Встречался с женщиной почти год, не жалел денег на неё и её внука.

Встречался с женщиной почти год, не жалел денег на неё и её внука. Но стоило мне попросить её пирожков с собой, как я мигом узнал своё место

 

Официант аккуратно поставил перед нами пластиковый контейнер, куда уже упаковали почти нетронутый кусок шоколадного торта. Лариса с видимым удовлетворением придвинула коробочку к себе. Мы сидели в приличном кафе в центре города, вокруг тихо играла музыка, а у меня внутри медленно поднималось глухое раздражение.

Мы вместе почти год. Мне пятьдесят восемь, ей пятьдесят четыре — оба взрослые, с багажом прожитых браков, разводов, выросших детей и, разумеется, внуков. У меня двое — мальчик и девочка. У неё один обожаемый внук, Савушка, шестилетний «свет в окошке», которого я видел всего пару раз мимоходом, но о котором знаю, кажется, больше, чем о собственных анализах.

Лариса убрала контейнер в сумку и улыбнулась мне той самой мягкой улыбкой, из-за которой я когда-то потерял голову.

– Савушка так любит всё шоколадное, – сказала она. – А я уже наелась, совсем не хочется. Не пропадать же добру, правда?

Я молча кивнул, подозвал официанта и оплатил счёт, куда, разумеется, вошли и торт, и мой кофе, и её салат. Деньги были не проблемой — я не обеднею. Но дело было не в сумме, а в системе, которая незаметно выстроилась за последние полгода. Я упрямо делал вид, что ничего особенного не происходит, списывая всё на «бабушкину любовь». При любой возможности — и, как правило, за мой счёт — Лариса уносила домой всё, что можно было прихватить, чтобы порадовать своего ненаглядного внука.

Первый тревожный звоночек прозвенел три месяца назад, когда мы отправились в кино на громкую премьеру. Я купил билеты, мы подошли к барной стойке, и Лариса попросила самое большое ведро карамельного попкорна и колу.

Я тогда ещё удивился: обычно она следит за фигурой, сладким не злоупотребляет. Решил, что хочет позволить себе маленькое удовольствие под фильм. Мы заняли места, свет погас. Я потянулся к ведру, взял горсть, начал жевать. Лариса держала ведро на коленях, прикрыв его крышкой, которую специально попросила на кассе, и сама не съела ни зёрнышка.

– Ты почему не ешь? – шепнул я. – Вкусный же.

– Ой, я не хочу, – тихо ответила она. – Я это Савушке отвезу. Он сегодня у меня ночует, обожает попкорн из кинотеатра, а родители редко покупают.

Я едва не поперхнулся колой. Получалось, что я купил это ведро не для нас, а для её внука — причём без всякого обсуждения. Она просто решила, что так будет. Весь сеанс я чувствовал себя неловко: есть неудобно, ведро будто под охраной. После фильма я подвёз её домой, она вышла из машины с этим попкорном, сияя, а я ощущал себя курьером, который ещё и оплатил заказ из собственного кармана.

И ведь дело было не в том, что у неё нет денег. Лариса зарабатывает прилично, хорошо одета, у неё есть машина. Нужды тут не было.

Настоящий удар я получил в прошлую субботу. Лариса пригласила меня к себе на обед, пообещала фирменные пирожки, о которых я столько слышал. Я приехал не с пустыми руками: купил бутылку хорошего вина, фрукты, нарезку красной рыбы — хотелось сделать стол богаче. В квартире стоял такой аромат выпечки, что голова кружилась.

На кухне на столе возвышалась большая миска под полотенцем. Под ним — целая гора румяных пирожков, блестящих от масла. Мы сели, Лариса разлила чай и выложила на тарелку штук пять.

– Ешь, Андрюша, пока горячие, – ласково сказала она.

Пирожки оказались восхитительными. Я съел три с мясом и два с капустой, наелся досыта, настроение поднялось. Мы болтали, открыли вино, я расслабился и подумал: вот она, уют, домашнее тепло.

– Лар, пирожки — просто чудо, – сказал я, откинувшись на спинку стула. – У меня вечером мои сорванцы приезжают, дочка привезёт внуков на выходные. Дай мне с собой немного, пусть попробуют. Они вечно магазинное едят, дочка готовить не любит.

И вот тут случилось то, к чему я совершенно не был готов.

Лариса изменилась буквально на глазах. Ещё секунду назад она улыбалась, выглядела мягкой и приветливой, а потом будто щёлкнул выключатель: улыбка исчезла, взгляд стал холодным и колючим, она вся собралась, напряглась.

– Ой, Андрей… – протянула она уже другим тоном — вроде бы извиняющимся, но при этом жёстким. – Я бы с радостью, но много дать не могу. Ко мне вечером Савушка приедет, я ведь в основном для него пекла.

Она поднялась, подошла к той самой огромной миске, где, клянусь, лежало не меньше тридцати пирожков. Пошуршала чем-то внутри, достала прозрачный пакетик и положила туда… три штуки. Два с капустой и один с мясом.

– Вот, – сказала она, протягивая мне этот жалкий кулёк. – Угостишь. А то Саве на ужин ничего не останется.

Я смотрел на эти три пирожка в пакете и чувствовал, как от обиды начинает гореть лицо. В миске — целая гора. Я только что привёз ей вино, фрукты, рыбу. Никогда ничего для неё не жалел. И она всерьёз экономит на моих внуках лишние несколько пирожков?

– Лар, там же полно, – попытался я сгладить ситуацию, хотя внутри уже закипало. – Твой Сава столько не осилит. Моим хоть по паре штук дай, их же двое.

Она поджала губы, прикрыла миску полотенцем — словно обороняясь — и твёрдо сказала:

– Андрей, я продукты рассчитывала. Я Саве обещала пирожки. Не обижайся, но я не могу раздавать всё, что приготовила. Ты поел? Тебе понравилось? Вот и хорошо. А это для внука.

Она назвала это «раздавать». Словно я посторонний, который пришёл просить милостыню, а не человек, с которым она строит отношения и который полчаса назад пополнил её стол деликатесами.

Почему в её внутренней иерархии я оказался ниже шестилетнего ребёнка

Через полчаса я уехал, сославшись на дела. Эти три пирожка лежали на пассажирском сиденье, и запах, который недавно казался домашним и уютным, теперь вызывал неприятное чувство — будто от него веяло не теплом, а фальшью. Я пытался разобраться, что происходит у неё в голове, и выводы получались неутешительными.

Мне всегда казалось, что в здоровых отношениях на первом месте — двое взрослых. Мы — друг для друга главные. Дети и внуки — важны, безусловно, но после нас. А у Ларисы всё выстроено иначе. Центр её вселенной — шестилетний Савушка. Он — главный. Он — безусловный приоритет. А я тогда кто? Удобный спонсор? Человек, который оплачивает кафе, кино и попкорн «на вынос»?

Когда я плачу за торт для её внука — это естественно, это «мы же семья», хотя какая семья после года встреч? А когда я прошу несколько пирожков для своих внуков — это уже «я не могу раздавать». Получается односторонняя схема. Её внук — привилегированный наследник, которого кормят лучшим, а мои — будто случайные дети, которым и трёх пирожков на двоих достаточно. И она даже не заметила, насколько унизительно выглядело — вручить взрослому мужчине крошечный пакетик, демонстративно прикрыв полотенцем целую миску.

Дома внуки уже были у меня. Дочь, уставшая после работы, разбирала пакеты.

– О, пап, пирожками пахнет!

Я достал тот самый пакет и почувствовал стыд.

– Это тётя Лариса передала, – сказал я, стараясь не встречаться взглядом с дочкой. – Попробуйте.

Пирожки исчезли за минуту. Конечно, вкусные.

– А ещё есть? – спросила внучка, облизывая пальцы.

– Нет, зайка, больше нет, – ответил я и вышел на балкон покурить.

Стоял в холоде, смотрел на вечерние огни и думал: зачем мне всё это? Зачем мне женщина, которая считает мои деньги общими, когда речь идёт о её внуке, но свои пирожки — неприкосновенным запасом? Ведь вопрос не в еде. Еду я могу купить любую. Могу хоть сейчас заказать доставку из ресторана. Дело в отношении.

Она даже не поняла, что задела меня. Вечером позвонила, весело щебетала: «Савушка приехал, так наелся, довольный, мультики смотрит». Я слушал и молчал. Хотелось сказать: «А мои спросили, есть ли ещё, и мне пришлось отвечать, что нет». Но я не сказал.

А вы сталкивались с таким двойным стандартом? Когда всё лучшее — в свою сторону, а от вас ждут только вложений? Как думаете, стоит ли поднимать этот разговор? Или это действительно обычная женская бережливость, а я просто начинаю ворчать на ровном месте?

Я не спал почти всю ночь.

Вроде бы взрослый мужчина, пятьдесят восемь лет, за плечами жизнь, развод, кредиты, болезни родителей, похороны, радости рождения внуков — а лежу и думаю о каких-то пирожках. Смешно? Может быть. Но дело было уже не в тесте и не в капусте.

Дело было в том, что я впервые отчётливо почувствовал: в отношениях с Ларисой я — не центр. Даже не равный. Я — обслуживающий элемент.

Утром она позвонила, как ни в чём не бывало.

— Доброе утро, Андрюша. Ты вчера какой-то тихий был. Всё хорошо?

Я сделал паузу. Раньше бы отмахнулся: «Да всё нормально, устал просто». Но что-то внутри щёлкнуло.

— Нет, Лариса. Не всё.

Она замолчала. Я услышал, как на том конце она перестала греметь посудой.

— В смысле?

— В прямом. Мне было неприятно вчера.

— Из-за чего? — голос стал осторожным.

— Из-за пирожков.

Секундная тишина. Потом — лёгкий смешок.

— Господи, Андрей, ты серьёзно? Ты взрослый мужчина и обиделся из-за трёх пирожков?

Вот. Именно это.

— Нет, Лариса. Я обиделся не из-за трёх пирожков. Я обиделся из-за отношения.

— Какого ещё отношения?

— Такого, при котором всё, что касается Савы, автоматически становится «наше», если плачу я. А всё, что касается моих внуков, — уже «я рассчитывала», «я обещала», «не могу раздавать».

Она резко выдохнула.

— Андрей, ты сейчас всё переворачиваешь. Сава — маленький ребёнок.

— Моим шесть и восемь. Они тоже маленькие.

— Но это мой внук! — в её голосе появилась та самая жёсткость, которую я вчера увидел на кухне. — Естественно, я его ставлю на первое место.

Вот оно.

— А я тогда на каком?

Пауза.

— Ну… не сравнивай. Ты взрослый мужчина.

— Я не сравниваю себя с ребёнком. Я спрашиваю, какое место в твоей жизни занимаю я.

Она не ответила сразу. И это молчание сказало больше любых слов.

В тот день мы не поссорились. Мы просто как будто отодвинулись друг от друга на шаг. Разговор закончился фразой:

— Давай не будем из ерунды делать драму.

Ерунда.

Я ходил по квартире и думал, как ловко всё обесценивается одним словом.

Вечером приехала дочь. Она редко лезет в мои личные дела, но что-то почувствовала.

— Пап, у тебя всё нормально с этой Ларисой?

Я усмехнулся.

— Почему спрашиваешь?

— Не знаю. Ты какой-то… напряжённый.

Я долго молчал, потом всё-таки рассказал историю с пирожками. Без истерики, спокойно. Дочь слушала, не перебивая.

— Пап, — сказала она наконец, — это не про пирожки.

— Я знаю.

— Ты просто понял, что для неё ты — не семья.

Это было сказано мягко, без осуждения. Но точно.

— А кто я тогда?

— Мужчина, с которым приятно проводить время. И который, видимо, много вкладывается.

Слово «вкладывается» неприятно царапнуло.

Я начал вспоминать.

Кафе — почти всегда за мой счёт.

Кино — я.

Подарки Савушке на день рождения — я.

Игрушка «просто так» — я.

Такси, когда ей лень ехать на своей машине — я.

А что давала она?

Уют. Тепло. Обеды. Ласковые слова.

Но это не равноценный обмен, если одна сторона материально участвует всегда, а вторая — выборочно.

И самое главное — в её системе координат я не становился ближе. Я не продвигался вверх. Я оставался внешним кругом.

Через неделю случился ещё один эпизод.

Мы снова пошли в кафе. На этот раз Лариса заказала десерт — клубничный чизкейк.

— Попробуй, — сказала она и пододвинула тарелку ко мне.

Я взял вилку. Она съела пару кусочков, потом снова подозвала официанта.

— Можно упаковать?

Я посмотрел на неё.

— Для Савы? — спросил спокойно.

Она чуть напряглась.

— Ну да. Он любит чизкейк.

— Лариса, — сказал я тихо, — а если я попрошу половину оставить мне? Для моих?

Она опустила глаза.

— Андрей, ну что ты начинаешь…

— Я не начинаю. Я проверяю.

— Проверяешь что?

— Есть ли в твоей голове место для моих внуков. Или там только один центр вселенной.

Она отодвинула тарелку.

— Мне не нравится этот разговор.

— А мне не нравится чувствовать себя кошельком.

Вот тут она вскинулась.

— Как ты можешь такое говорить? Я никогда тебя ни о чём не просила!

— Не просила. Ты просто принимала как должное.

Это была правда. Самая неприятная.

Вечером она написала длинное сообщение. Суть сводилась к одному: «Ты ревнуешь к ребёнку. Это странно и некрасиво».

Я перечитал несколько раз.

Ревную?

Нет.

Я ревновал бы, если бы она отдавала ему больше внимания. Но она отдавала ему больше ресурса — и эмоционального, и материального — в том числе за мой счёт.

И это разные вещи.

Прошёл месяц.

Я начал эксперимент. Перестал автоматически платить. В кафе — «давай пополам». В кино — «каждый за себя». Подарки Саве — «ты выбери, что считаешь нужным».

Лариса заметно изменилась.

— Ты стал каким-то… сухим, — сказала она однажды.

— Я стал равным.

— Раньше ты был щедрым.

— Я и сейчас щедрый. Но не односторонне.

Она стала реже звать меня в кафе. Чаще предлагала «просто прогуляться». Несколько раз отменила встречи — «Савушка приболел», «Савушке скучно».

Я наблюдал, как из отношений уходит лёгкость. И понимал: лёгкость держалась на моих вложениях.

Окончательная точка случилась неожиданно.

У Савы был день рождения. Лариса позвонила:

— Андрей, мы в субботу собираемся у меня. Придёшь? Сава тебя помнит, ты ему машинку дарил.

— Приду, — сказал я. — Что купить?

— Ну… — она замялась. — Я думала, может, ты бы взял самокат? Он давно хочет.

Самокат стоил немало.

— Лариса, — ответил я спокойно, — я подарю машинку. Хорошую. Но самокат — это, наверное, задача родителей и бабушки.

Пауза была тяжёлой.

— Понятно, — сказала она сухо.

На праздник я всё же пришёл. Подарил машинку. Сава был рад, искренне рад. Ребёнок ни в чём не виноват.

Но я заметил взгляды. Сравнивающие. Кто сколько принёс. Кто что подарил.

И вдруг ясно понял: я здесь — приглашённый инвестор.

Не дедушка. Не близкий человек. А спонсор с потенциалом.

Через несколько дней я приехал к Ларисе без предупреждения. Она открыла дверь, удивлённая.

— Нам нужно поговорить, — сказал я.

Мы сели на кухне — той самой, где стояла миска с пирожками.

— Лариса, — начал я, — я тебя уважаю. Ты хорошая женщина. Но у нас разные ценности.

Она напряглась.

— В каком смысле?

— В твоей жизни главный человек — Сава. И это нормально. Но рядом с тобой может быть только тот мужчина, который согласится быть на втором, третьем, четвёртом месте. Я так не могу.

— Ты ставишь ультиматум?

— Нет. Я ставлю точку.

Она побледнела.

— Из-за пирожков?

Я покачал головой.

— Из-за системы.

Мы расстались без криков. Без скандала. Просто тихо.

Когда я выходил, на столе стояла тарелка с пирожками. Свежими.

— Возьми с собой, — сказала она вдруг.

Я посмотрел на неё.

— Спасибо. Не нужно.

И впервые за долгое время почувствовал не обиду — а лёгкость.

Прошло три месяца.

Я чаще стал видеться с внуками. Пеку с ними сам — криво, смешно, мука по всей кухне, но они счастливы. И никто не считает, кому сколько досталось.

Иногда думаю о Ларисе. Не с злостью. Скорее с пониманием.

Она не жадная. Она просто живёт в модели, где её кровь — это всё, а всё остальное — вторично.

Я не осуждаю её.

Но я больше не хочу быть «внешним кругом».

И знаете что?

Дело правда было не в пирожках.

Дело было в том, что в какой-то момент я попросил не еду.

Я попросил место.

И получил честный ответ.