Тот субботний рассвет был каким-то ватным, серым, будто его тоже выстирали и не разгладили. Катя приоткрыла дверь спальни, затаив дыхание. Тишина. Только в ушах отзывался гулкий стук сердца. Она босиком, стараясь, чтобы пятки не касались холодного паркета, проскользнула в коридор. В руке — спятивший от объемистого пакета мусорный контейнер. Вынести его незаметно было тактической задачей номер один. Если скрипнет защелка на входной двери — миссия провалена. Проснется Валентина Петровна. А вместе с ней проснется и ее невыносимая, всепроникающая бдительность.

Катя уже взялась за холодную ручку замка, когда голос донесся из глубины квартиры. Он не был громким. Оттого казался еще более ледяным и пронзительным, как игла, вогнанная в барабанную перепонку.

— Место знай, голодранка.

Катя замерла. Спину будто сковало железным панцирем. Она медленно обернулась.

В дальнем конце коридора, в дверях своей комнаты, стояла Валентина Петровна. В том самом клетчатом халате, похожем на рыцарские доспехи. Руки скрещены на груди. Лицо в предрассветных сумерках было похоже на старинную, пожелтевшую от злости икону.

— Чужие тапочки по дому не шаркай, — продолжила свекровь тем же ровным, лишенным интонации голосом. — Ты их на пороге оставила. Я на них чуть не грохнулась.

Катя опустила взгляд на свои босые ноги. Потом медленно подняла его на Валентину Петровну. Секунда. Еще одна. Внутри все сжалось в комок яростного, кипящего возмущения. Она должна была сгореть со стыда, опустить глаза, пробормотать «простите». Шесть месяцев назад именно так бы и поступила. Но сейчас это «что-то» внутри уже не сжималось, а, наоборот, распрямлялось, наполняя все тело холодным, тяжелым спокойствием. Она почувствовала, как уголки ее гут сами собой поползли вверх. Не радостная улыбка. А что-то другое. Острый, как бритва, щит.

— Я-то знаю свое место, Валентина Петровна, — сказала Катя тихо, почти ласково, но каждое слово прозвучало отчетливо, будто гвоздик, вбитый в тишину. — А вот ваше место теперь в музее восковых фигур. Рядом с бабушкой Пушкина. Вам там самое место.

Она увидела, как лицо свекрови исказилось. Не гневом — изумлением. От такого удара снизу Валентина Петровна явно не ждала. Она открыла рот, но звук не вырвался. Только тяжелое, свистящее дыхание. Катя развернулась, беззвучно открыла дверь и вышла на площадку. Защелка щелкнула с тихим, но победным звуком.

В лифте она прислонилась головой к холодной стенке и закрыла глаза. Руки дрожали. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и разбитую усталость. «Голодранка». Всего-то потому, что сняла в прихожей тапочки, купленные еще до замужества. Не те, не «правильные». Не те самые, пушистые, которые Валентина Петровна «случайно» купила ей на прошлой неделе — на два размера больше, уродливые и в мерзких розовых помпонах.

Катя выбросила пакет в контейнер и медленно пошла обратно. Воздух был свежим, пахло мокрым асфальтом и бензином. Шесть месяцев. Полгода в этой прекрасной, просторной, светлой трехкомнатной квартире, которая с каждым днем все больше напоминала ей изощренную камеру пыток. Они с Максимом переехали сюда «временно» — на два месяца, пока в их однокомнатной «хрущевке» делали ремонт. Потом у подрядчиков случились «проблемы с материалами». Потом — «болезнь мастера». Потом… Потом Максим перестал торопиться. А Валентина Петровна, которая сначала была образцом гостеприимства, стала потихоньку снимать маску.

Квартира была ее королевством. Каждая вещь, каждая пылинка знала свое место. Присутствие Кати здесь было не просто вторжением. Это была ересь. А Катя, со своей работой на удаленке, с привычкой пить чай не на кухне, а за своим столом, с ночными бдениями у монитора, была самым настоящим еретиком.

Вернувшись, она задержалась в прихожей. Осмотрела те самые тапочки. Они стояли аккуратным рядом, чуть в стороне от обуви свекрови, будто зачумленные. Катя взяла их и отнесла в свою с Максимом комнату, спрятала под кровать. Пусть лучше ходит босиком.

Из кухни доносился звук включающегося чайника. Валентина Петровна начала свой день. Война переходила в фазу позиционных боев.

Катя прошла в комнату. Максим спал, уткнувшись лицом в подушку, отгородившись от всего мира одеялом. Он всегда так спал последнее время. Как будто прятался. Она села на край кровати, глядя на его спину. Муж. Любимый человек. И в то же время — нейтральная территория в этой войне. Его главная тактика — не замечать. Не слышать колкостей матери, не видеть усталых глаз жены. Он растворялся на работе, в своих гаджетах, в душе, и когда его прямо спрашивали: «Ты слышал, что твоя мать сказала?» — он морщился и говорил: «Да перестань, она же не со зла. Ей просто одиноко. Потерпи, скоро съедем».

«Скоро». Это слово уже потеряло всякий смысл.

Катя взяла с тумбочки свой планшет, запустила графический редактор. На экране замер эскиз обложки для детской книги — ее текущий заказ. Работа всегда была ее островом. Здесь она была хозяйкой. Здесь решала она. Здесь ее слово было последним. Она провела пальцем по экрану, сделала несколько линий ярче. Но мысли были не здесь. Они возвращались к тому слову. «Голодранка». Оно вертелось на языке, жгло.

Вспомнился разговор недельной давности. За ужином. Валентина Петровна рассказывала по телефону подруге о какой-то знакомой девушке: «Пристроилась, голодранка безродная, а теперь нос воротит». Тогда Катя не придала значения. А сейчас понимала — это был выстрел пристрелочный. Разведка боем.

Дверь в комнату скрипнула. Максим повернулся, открыл один глаз.

— Ты чего так рано? — хрипло спросил он.

— Мусор выносила, — коротко ответила Катя, не отрываясь от экрана.

Он что-то промычал, потянулся за телефоном. Мир сузился до размеров экрана. В нем не было ни свекрови, ни обид, ни этой невыносимой квартиры. Только она и ее работа. Та самая работа, которая, по мнению Валентины Петровны, была не работой вовсе, а «тыканием в компьютере». Та самая работа, за которую ей перечислили на счет сорок тысяч только за прошлый месяц. Не так уж и плохо для «голодранки».

Но Катя знала, что сегодняшнее утро — только начало. Война была объявлена открыто. И теперь она должна была либо капитулировать, либо готовиться к долгой, изматывающей осаде. Она взглянула на спящего мужа и тихо вздохнула. Выбора, по сути, у нее и не было.

Завтрак в доме Валентины Петровны всегда был ритуалом. Не просто приемом пищи, а демонстрацией порядка и правильного уклада. Катя знала это. Поэтому, когда через час после утренней стычки она вышла на кухню, то застала уже накрытый стол: скатерть с мерейкой, аккуратные тарелки, баночка с медом и творожная запеканка, разрезанная на идеально ровные квадраты.

Валентина Петровна стояла у плиты, спиной к комнате, и что-то помешивала в кастрюльке. Вид у нее был мирный, даже отрешенный. Казалось, утреннего инцидента не было вовсе.

— Садись, Катя, — сказала свекровь, не оборачиваясь. Голос был ровный, бытовой. — Каша овсяная сейчас будет. Полезно.

Катя медленно села на свой стул. Она выбрала место лицом к окну, чтобы не видеть лицо свекрови. Максим, уже умытый и взъерошенный, потянулся к кофейнику.

— Мам, я кофе, — пробурчал он.

— Кофе — это яд, — отозвалась Валентина Петровна, но все равно поставила перед ним свою огромную фарфоровую чашку. — Лучше каши поешь. Я на сливках сварила.

Катя молча наблюдала за этим танцем. Ей не предлагали ни кофе, ни чаю. Ей было уготовано полезное. Она взяла свою кружку — не фамильный фарфор, а обычную, керамическую, с рисунком совы. Подарок ее младшей сестры из поездки в Суздаль. Кружка была толстостенная, теплая, удобно ложилась в ладонь. В ней было что-то домашнее, свое, родное. Катя налила в нее кипятка из чайника, достала из шкафчика свой пакетик с травяным чаем.

Звук, с которым пакетик упал в воду, был негромким, но Валентина Петровна обернулась. Ее взгляд скользнул по кружке, и в уголках губ заплясала чуть заметная, кривая усмешка.

— Опять в своей посуде, — констатировала она. — Как цыганка какая. Всем своим дорожишь.

— Дорожу, — просто сказала Катя, поднимая взгляд. Их глаза встретились на секунду. Взгляд свекрови был как буравчик — холодный, испытующий.

— Это хорошо, — неожиданно мягко произнесла Валентина Петровна и подошла к столу с кастрюлькой. — На, накладывай. Не стесняйся.

Она протянула кастрюльку прямо над столом. Катя потянулась, чтобы взять половник, но в этот момент рука свекрови дрогнула. Или показалось. Кастрюлька наклонилась, и с ее края скатилась горячая, липкая масса прямо на стол, заляпав край скатерти и… накрыв ручку кружки Кати.

— Ой, какая я неуклюжая! — воскликнула Валентина Петровна, но в ее голосе не было ни доли досады. Было лишь легкое, деловое сожаление. — Ну вот, запачкала твою… эту.

Катя отдернула руку. Каша была горячей. Она быстро сгребла ее с ручки кружки тряпкой, которую тут же протянула свекровь. Но липкий, молочный след остался.

— Ничего страшного, — сказала Катя сквозь зубы. — Смоется.

— Конечно, смоется, — согласилась Валентина Петровна, возвращаясь к плите. — Хоть и глиняная, а должно же отмыться.

Завтрак продолжался в гробовом молчании, нарушаемом только стуком ложек. Максим увлеченно читал что-то на телефоне, делая вид, что полностью поглощен новостями. Катя допила свой чай, аккуратно сполоснула кружку и поставила ее на привычное место — на верхнюю полку сушилки, слева. Подальше от общего фамильного сервиза.

День тянулся медленно. Катя пыталась работать. Но мысли путались. Она то и дело поглядывала на дверь, как будто ожидая нового вторжения. Но вторжения не случилось. Валентина Петровна тихо передвигалась по квартире, протирала пыль, поливала цветы, говорила по телефону с кем-то из подруг. Обычный, мирный день.

К вечеру напряжение внутри Кати чуть отпустило. Возможно, это действительно была случайность. Возможно, она слишком все драматизирует. Она решила сделать себе чаю, чтобы взбодриться перед завершением работы над иллюстрацией.

Подойдя к сушилке, она не сразу поняла, что что-то не так. Потом взгляд упал на пол. Возле мойки, на кафеле, лежали осколки. Керамические, с узнаваемым рисунком. Коричневые крылья, круглые желтые глаза. Совы.

Катя медленно присела на корточки. Сердце замерло, потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Она тронула пальцем крупный осколок с частью уха. Он был холодным и мокрым. Кружка упала. Или ее уронили.

За спиной послышался шорох. Катя обернулась. В дверях кухни стояла Валентина Петровна. На лице ее было выражение неподдельного, даже театрального огорчения.

— Ах, Катя, вот беда-то какая! — вздохнула она, качая головой. — Ты знаешь, я хотела твою кружечку помыть, хорошенько, от той каши. А она такая скользкая в руках-то оказалась. Выскочила, как живая. Ну прямо не удержалась.

Катя поднялась с пола. В руке она сжимала осколок так сильно, что края впились в ладонь.

— Зачем вы ее мыли? — спросила она странно спокойным, ровным голосом. — Я же ее уже вымыла.

— Да я видела, видела! — засуетилась свекровь. — Но я же видела, что она липкая! Нехорошо как-то. Я думала, помогу. А она… — Валентина Петровна развела руками, изображая немое «что поделаешь». — Глиняный хлам, в общем-то. Не расстраивайся. Я тебе одну фарфоровую из сервиза подарю. Настоящий, костяной фарфор. Он не бьется.

В этот момент с дивана в гостиной поднялся Максим. Он подошел к порогу кухни, заглянул.

— Что случилось?

— Да вот, неловкость вышла, — вздохнула его мать. — Кружку Катину разбила. Случайно.

Максим посмотрел на осколки, потом на Катю. Вид у него был уставший и раздраженный.

— Ну что ты как… — начал он, обращаясь к жене, но, встретив ее взгляд, запнулся. — Ну разбилась и разбилась. Мама же не специально. Мам, ты не порезалась?

— Нет, сынок, спасибо, — сладко ответила Валентина Петровна. — Я в полотенце ее держала.

Катя молчала. Она чувствовала, как внутри нее что-то ломается. Не плакать хотелось. Хотелось взять осколок и вонзить его… во что-нибудь. Но она разжала ладонь. Осколок с глухим стуком упал на кучку других.

— Она мне сестра подарила, — тихо сказала Катя. Больше никому. Только ему.

— Ну купим новую, — махнул рукой Максим, уже отворачиваясь. — В городе-то что, кружек нет? Или в интернете закажи, точно такую же.

Он ушел обратно к телевизору. Валентина Петровна стояла, смотря на Катю с каким-то странным выражением — смесью жалости и торжества. Потом она пожала плечами и пошла к шкафу.

— Сейчас я тебе ту, фарфоровую, достану. Чай из нее пить — одно удовольствие.

— Не надо, — отрезала Катя. Голос ее наконец обрел твердость. — Мне ваша посуда не нужна.

Она наклонилась, взяла со стола газету, развернула ее и начала аккуратно сметать в нее осколки. Каждый кусочек. Даже самые мелкие. Руки не дрожали. Валентина Петровна, постояв минуту, молча вышла из кухни. Катя завязала газету в узелок. Не выбросила в ведро. Отнесла к себе в комнату и поставила у балкона. Потом села за стол, положила руки на клавиатуру и уставилась в экран. Перед глазами плыли цветные пятна, но она не могла разобрать ни одной формы. В ушах гудело. Она слышала, как в гостиной зазвучали голоса из телевизора. Смешок Максима. Спокойные шаги свекрови. Обычный вечер. Мирный вечер. А в ней медленно, неумолимо росла холодная, тяжелая решимость. Как стальной стержень. Терпеть можно было многое. Но прикасаться к тому, что было по-настоящему дорого, к последним островкам своего мира — нельзя. Это она поняла теперь совершенно четко.

Война только началась. И первая кровь — вернее, первый осколок — уже пролился.

Неделя после истории с кружкой пролетела в тягучей, зыбкой тишине. Катя и Валентина Петровна двигались по квартире как две планеты по разным орбитам, избегая столкновений, но чувствуя гравитационное поле друг друга. Максим с головой ушел в какой-то срочный проект, задерживался в офисе, а дома отключался, уставившись в экран ноутбука. Его нейтралитет стал почти осязаем, как стена из мягкого ватина, в которую уходили все колкости и обиды, не производя звука.

Катя закончила эскизы обложки и отправила заказчику. Обычно это приносило радость и облегчение. Сейчас же она чувствовала лишь пустоту. Узелок с осколками стоял у балкона, немой укор и напоминание. Она не могла заставить себя выбросить его.

Конфликт переместился в цифровое пространство. Валентина Петровна, всегда гордившаяся тем, что не нуждается в «этих ваших интернетах», внезапно проявила интерес. Вернее, интерес к тому, чем именно Катя занимается за компьютером.

— Опять в своем мониторе ковыряешься? — раздавался ее голос, когда Катя выходила на кухню за чаем. — Глаза себе посадишь. Лучше бы что-то полезное сделала. Шторы в зале постирать, например. Пыль видишь?

Катя молчала. Она научилась отключать слух, пропуская слова мимо, как фоновый шум. Но в субботу утром случилось то, к чему она не была готова.

В дверь позвонили. На пороге стояла та самая «тетя Люда из поликлиники» — подруга Валентины Петровны, женщина с острым, любопытствующим лицом и сумкой, полной сплетен.

— Людочка, заходи, родная! — засуетилась свекровь, и в ее голосе зазвенела неподдельная, почти девичья радость. — Катя, гостя встречаем! Накрывай на стол, да послаще чай сделай!

Это был приказ, а не просьба. Катя, застигнутая врасплох в своих старых спортивных штанах, кивнула и пошла на кухню. Она слышала, как в гостиной вспыхивает оживленная беседа: про здоровье, про цены, про непутевых детей общих знакомых. Потом голоса понизились, перешли на шепот, но отдельные фразы долетали до кухни.

— …а моя-то все за своим компьютером… Никакого понятия о хозяйстве…

— …детей-то когда?..

— …да кто ж его знает… Говорит, «работаю»… Какая там работа, тык-тык пальцем по кнопкам…

Катя стояла у стола, сжимая в руках фамильную фарфоровую сахарницу. Ее пальцы побелели. «Тык-тык пальцем». Она медленно выдохнула, поставила сахарницу, налила воды в чайник.

Когда она внесла поднос с чаем и вареньем в гостиную, две женщины умолкли, смотря на нее оценивающе. Тетя Люда тут же начала с приторной сладостью:

— Ой, какая у тебя, Валя, невестка хозяюшка! Чай готовит!

— Хозяюшка, — фыркнула Валентина Петровна, но в голосе ее звучало странное удовольствие. — Сидит целый день, в компьютере тыкает, денег домой не носит, детей не рожает. Вот и вся хозяюшка.

Катя замерла с подносом в руках. Глаза тети Люды загорелись азартом охотницы, напавшей на свежий след. Максим, сидевший в кресле с телефоном, сделал вид, что углубился в чтение, лишь бы не вмешиваться.

— Ну, современные они все такие, — вздохнула тетя Люда, прихлебывая чай. — Карьера, самореализация. А семья-то на чем держится? На мужниной зарплате одной? Тяжело тебе, Валь.

— А мне-то что, — развела руками Валентина Петровна с видом мученицы. — Я-то проживу. Я сына вырастила, одна тянула. Привыкла. А вот они как… Не знаю уж.

Катя поставила поднос на стол. Внутри все закипало. Но не яростью. Каким-то холодным, четким, почти математическим пониманием. Она смотрела на снисходительные лица, на опущенные в пол глаза мужа, на свою потрепанную домашнюю одежду. И вдруг это понимание оформилось в решение.

— Валентина Петровна, — сказала она тихо, но так, что оба разговора сразу прекратились. — Вы не совсем правы. Деньги я ношу.

В гостиной воцарилась тишина. Даже Максим поднял взгляд.

— Как это «ношу»? — не поняла свекровь, брови поползли вверх.

— Я имею в виду, что зарабатываю, — продолжила Катя, и ее голос обрел странную, непривычную для этого дома твердость. Она говорила не оправдываясь, а констатируя. Как будто читала отчет. — Тот проект, над которым я сейчас работала, только что оплатили.

Она выдержала паузу, глядя прямо в глаза свекрови. Взгляд Валентины Петровны стал настороженным, колючим.

— И сколько же там, если не секрет, эти твои… картинки? — скептически протянула тетя Люда.

Катя медленно повернула голову к ней. Улыбнулась. Не той острой, ядовитой улыбкой, как утром в коридоре. А деловой, легкой, почти невесомой.

— Сорок тысяч. Чистыми. За две недели работы. Плюс они заказали еще серию иллюстраций, это будет примерно столько же.

В воздухе что-то лопнуло. Тетя Люда застыла с приоткрытым ртом, чашка замерла на полпути к блюдцу. Валентина Петровна побледнела. Ее глаза, широко раскрытые, метались от Кати к сыну, как будто ища подтверждения или хотя бы намека на ложь. Максим сглотнул и снова уткнулся в телефон, но по его лицу было видно, что он слышал.

— Сорок… — начала Валентина Петровна, но голос ее сорвался. Она попыталась сохранить лицо, сделать вид, что это ерунда. — Ну, сейчас эти деньги… Они, знаешь ли, быстро… испаряются.

— Конечно, — легко согласилась Катя. — Особенно если их вкладывать. В ремонт своей квартиры, например. Или в будущее.

Она больше ничего не добавила. Просто повернулась и пошла в свою комнату, оставив за собой гробовую тишину. Ее сердце бешено колотилось, но на душе было непривычно легко и пусто, будто после долгой, трудной операции. Из гостиной еще минут десять не доносилось ни звука. Потом тетя Люда что-то пробормотала про срочные дела и ушла, не допив чай. Валентина Петровна не провожала ее. Катя слышала, как на кухне с силой захлопываются шкафчики, гремит посуда. Вечером, когда Максим наконец оторвался от экрана, он зашел в комнату.

— Ты зачем это? — спросил он без предисловий. Выглядел уставшим и раздраженным.

— Зачем что? — не поняла Катя.

— Ну, это… хвастаться цифрами. При гостях. Маме же неприятно.