Мама забронировала «Огонёк» на тридцать человек.

— Мама забронировала «Огонёк» на тридцать человек. С тебя — пятьдесят тысяч — бросил муж, не отрываясь от телефона.

— Восемьдесят? Серьёзно? — Влад оторвал взгляд от экрана смартфона и уставился на Лену, словно она объявила не о премии, а о внезапном наследстве от заокеанского дядюшки.

Лена кивнула, стаскивая с плеч тяжёлую зимнюю куртку. Двадцать восьмое декабря выдалось огненным: поставщики, как сговорившись, требовали предоплату до Нового года, водители опаздывали, а на складе давно уже не хватало места. Но под самый вечер директор, Игорь Семёнович, вызвал её к себе в кабинет, молча протянул конверт и похлопал по плечу: «За хорошую работу, Елена. Годовая». Она не стала считать при нём, только сунула в сумку, но в лифте заглянула — восемьдесят тысяч. Целая пачка новеньких, хрустящих.

— Да, представь себе, — Лена прошла на кухню, щёлкнула дверцей холодильника. Свет выхватил из темноты полки с контейнерами. — Я думала, ну, пятьдесят, от силы шестьдесят. А тут… Сразу закажем наконец ту плитку для ванной, которую полгода откладывали. И часть ипотеки досрочно погасим. Тысяч десять.

— Погоди-погоди, — Влад поднял руку, прижимая телефон к уху. В его голосе зазвучала та специфическая, приглаженная интонация, которую Лена узнавала с первых нот. — Мам, подожди секундочку, я с Леной говорю.

Она обернулась, держа в руках пластиковую коробку с оливье. Рената Дмитриевна. Конечно. Звонки свекрови следовали строгому расписанию: вечерний, после семи, иногда с повторным дублем в девять. То посоветовать, какой именно торт купить на день рождения начальнику мужа, то пожаловаться, что управляющая компания опять плохо чистит снег, то подробно расспросить, что Влад ел на обед и не надел ли он ту тёплую кофту с оленями, которую она ему связала.

— Слушай, а сколько там этот ремонт ванной потянет? — спросил Влад, отвернувшись к заиндевевшему окну, за которым метель заправляла свою тихую работу.

— Ну, материалы тысяч тридцать, работа ещё двадцать пять, — Лена поставила контейнер на стол, достала вилку из ящика. — И ещё, я думаю, тысяч десять сразу на кредит отправить. Остальное — про запас. Вдруг машина сломается или ещё что.

Влад зашептал что-то в трубку, прикрыв ладонью микрофон. Шёпот был срочным, тайным. Лена насторожилась — этот тон она знала. Он означал, что между мужем и его матерью вот прямо сейчас, в эту самую минуту, принимается некое решение, которое немедленно и напрямую коснётся их двоих, но обсуждается без её, Лениного, участия. Как в хорошем театре за кулисами, пока зритель рассаживается в зале.

— Мам, да, да, конечно. Сейчас как раз ей скажу, — Влад обернулся, и на его лице расплылась та улыбка, которая всегда предшествовала неудобной просьбе. Ширма из доброжелательности. — Слушай, Лен, мама решила устроить тридцать первого банкет. В «Огоньке», помнишь, мы там твоё тридцатилетие отмечали? Хочет с подругами по-европейски встретить. Человек тридцать наберётся, наверное. С музыкой, с шампанским, с фуршетом.

— Ну и отлично, — Лена открыла крышку. Запах майонеза, варёной картошки и колбасы показался ей вдруг невыносимо тоскливым. — Передавай, что я поздравляю. Желаю хорошо отпраздновать.

— Она хочет, чтобы ты оплатила, — Влад произнёс это с такой же лёгкостью, с какой можно попросить передать хлеб. — У тебя же премия как раз.

Лена медленно опустила вилку. Звук металла о стеклянную столешницу прозвучал неожиданно громко.

— Что значит — я оплатила? Я что, организовывала этот банкет? Меня вообще кто-нибудь спрашивал?

— А что тут спрашивать? — Влад пожал плечами, изобразил лёгкое недоумение. — Деньги-то есть. И потом, мама тебя как гостью приглашает. Это ж честь, считай.

— Честь? — Лена повторила слово, давясь от его абсурдной тяжести. — Оплатить праздник, на который тебя даже не приглашали, а назначили спонсором — это честь?

— Да не чужой же, а мамин праздник! — голос Влада начал набирать высоту, срываясь на знакомую ночь. — Она для меня всю жизнь пахала, одна поднимала! А ты не можешь один раз, по-человечески, ей сделать приятное? Она же стареет!

— Влад, я не отказываюсь сделать твоей матери приятное, — Лена сжала край стола так, что побелели костяшки пальцев. — Я отказываюсь оплачивать счёт за тридцать человек в ресторане, о котором мне сообщили постфактум. Почему сначала бронируют столик, выбирают меню, а потом просто ставят меня перед фактом? Я что, банкомат?

— Потому что не о чем тут спорить! — Влад резко сунул телефон в карман джинс. — Деньги есть — платишь. И всё. Или ты такая жадная стала?

Последнее слово повисло в воздухе кухни, тяжёлое, как запах старого подсолнечного масла. Лена смотрела на мужа. На это знакомое, каждодневное лицо, которое она видела по утрам, за завтраком, вечером перед сном вот уже пять лет. И вдруг с ледяной ясностью осознала, что видит его впервые. Вот он стоит, ноги чуть расставлены, руки скрещены на груди, взгляд сверху вниз. Он ждёт, что она согласится. Он даже не допускает мысли, что может быть иначе. Его логика проста и непоколебима: есть деньги у жены — значит, они общие. А раз общие, то мама, самая главная женщина в его жизни, имеет на них первостепенное право.

— Я пойду в комнату, — Лена взяла контейнер, прижала его к себе, как щит. — Устала.

— Лена! — крикнул ей вслед Влад, и в его голосе зазвенела неподдельная обида. — Это же моя мама! Ты что, не понимаешь?

Она закрыла дверь спальни и прислонилась к ней спиной. Сердце стучало где-то в горле, а руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Восемьдесят тысяч. Ровно полчаса назад она держала в руках этот плотный конверт и чувствовала, как внутри распускается тёплый, согревающий цветок надежды. Она представляла белую плитку с мелким голубым узором, которую они с Владом выбирали ещё прошлым летом, но так и не купили. Видела, как в банковском приложении сумма долга по ипотеке уменьшается на солидную цифру. Мечтала, что, может быть, летом съездят не к той же свекрови на дачу, а куда-нибудь на юг, к морю, просто вдвоём…

А теперь эти деньги, ещё даже не успев согреться, уже были мысленно потрачены. Распределены. Без её ведома. Как будто она не человек, не жена, а просто источник финансирования, безголосый и безвольный.

Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Влада: «Не дуйся. Мама ждёт ответа. Ей с рестораном договариваться».

Лена швырнула телефон на постель, села на край и наконец открыла контейнер. Есть не хотелось, но она методично, почти автоматически стала отправлять в рот куски холодного салата, глядя в одну точку на стене, где обои чуть-чуть отошли у плинтуса. Нужно было заклеить. Всё нужно было делать, и всегда не на что.

Пять лет брака. Пять лет она терпела. Рената Дмитриевна учила её варить борщ («Леночка, вы что, лавровый лист в начале кладёте? Нет, только за пять минут до конца, я вам сто раз говорила!»). Критиковала уборку («Пыль на люстре вижу. Аллергия у Владика может начаться»). Тонко, но неумолимо намекала на детей («А моя подруга Зина уже третью внучку нянчит. Я вот сижу, картошку чищу, и плачу иногда»). Лена улыбалась. Кивала. Говорила «спасибо за совет». Делала вид, что слушается. Она думала, что это цена за мир в семье, за любовь мужа.

Но деньги… Деньги были другой категорией. Последние два года бюджет держался почти исключительно на ней. Влад работал старшим продавцом в салоне дорогой электроники. Зарплата — проценты с продаж. В удачный месяц он приносил сорок, даже пятьдесят тысяч. В неудачный — пятнадцать. А ипотека была железной: тридцать восемь тысяч каждый первый день месяца. Плюс коммуналка, продукты, бензин для его машины, одежда, мелкие бытовые расходы. Лена работала менеджером по закупкам в крупной продуктовой сети. Оклад пятьдесят пять, плюс премии. Из этих пятидесяти пяти тридцать восемь сразу улетали в банк. Остальное — на всё прочее. Влад свою половину кредита платил через раз. То «плохой месяц», то «премию задержали», то «нужно колесо новое». И Лена молча доплачивала. Молча экономила. Покупала себе джинсы на распродаже за две тысячи вместо четырёх. Не ходила с подругами в кафе, обедала в столовой на работе бесплатным супом. Отказывалась от поездок.

А теперь, когда наконец-то случился этот шанс, этот глоток воздуха — восемьдесят тысяч её личной, заслуженной премии — их просто… конфисковали. На банкет для свекрови и её подруг, которые будут смотреть на Лену сверху вниз, жадно уплетая за её счёт крабовый салат.

Она доела салат, легла на кровать, не раздеваясь. Из-за двери доносились звуки — Влад, судя по всему, разогревал себе ужин в микроволновке. Резкий писк, гул. Потом запах размороженного пельменя просочился в щель под дверью. Лена закрыла глаза, пытаясь уснуть, но мысли метались, как мыши в западне.

Около одиннадцати дверь приоткрылась. В нее просунулся луч света из коридора.

— Ты спишь?

— Нет.

Он вошел, прислонился к косяку.

— Ну так что? Маме надо дать ответ. Она уже вся на нервах, говорит, если мы не подтвердим, столик отдадут другой компании.

— Скажи маме, что я подумаю, — Лена села на кровати, обхватив колени руками.

— Подумаешь? — в его голосе прозвучала искренняя, неподдельная усмешка. — О чём тут думать-то? Ресторан, меню, гости. Всё уже практически готово. Осталось только оплатить.

— Влад, я смертельно устала. Давай завтра.

— Завтра уже двадцать девятое! Маме продукты заказывать, с администратором окончательно всё обсудить!

— Двадцать девятое — это ещё не тридцать первое, — Лена повалилась на бок, отвернувшись к стене. — Утро вечера мудренее. Спокойной ночи.

Он постоял ещё с минуту, молча. Потом резко развернулся и вышел, прихлопнув дверь с такой силой, что задребезжала полка над кроватью. Почти сразу из гостиной донёсся громкий, демонстративный гул телевизора. Он включил какую-то передачу на максимальную громкость. Месть.

Лена натянула одеяло с подножия кровати и укрылась с головой. В темноте под тканью было тихо и душно. Завтра. Да, завтра нужно будет что-то решать. Но что? Сказать «нет» — значит, объявить войну не только свекрови, но и мужу. Сказать «да» — признать себя тем самым безмолвным банкоматом, в который можно безнаказанно тыкать пальцами, набирая нужную сумму.

Утро двадцать девятого началось с того, что Влад ушёл, не попрощавшись. Лена слышала, как он грубо шаркал ботинками в прихожей, хлопнул дверью шкафа, потом — входной. Тишина, наступившая после, была густой и звенящей. Лена выдохнула. На секунду ей даже стало легче.

Она опаздывала, но всё равно неторопливо приготовила себе яичницу из двух яиц, нарезала помидор, налила кофе из турки. Села за кухонный стол, уставленный вчерашней грязной посудой. Достала телефон. Три пропущенных от Ренаты Дмитриевны. Одно сообщение от Влада, отправленное час назад: «Мама в истерике. Ты даже не позвонила ей. Мне стыдно за тебя».

Лена отложила телефон экраном вниз. Стыдно. Интересное чувство. Ей должно быть стыдно за то, что она не хочет отдавать свои деньги. А Владу не стыдно, что последние полгода он вкладывает в общий бюджет в три раза меньше, чем она? Не стыдно, что она носит одно и то же зимнее пальто третий сезон, пока он меняет айфоны по мере выхода новых моделей?

На работе Лена пыталась вникнуть в цифры годового отчета, но колонки сливались в цветные полосы. Вместо сумм поставок она видела настойчивое, властное лицо свекрови. Рената Дмитриевна всегда знала лучше. Как жить, как дышать, как тратить деньги. И её сын, взрослый тридцатитрёхлетний мужчина, слушался её беспрекословно, как семилетний мальчишка.

— Лен, ты чего как прибитая? — в кабинет, не стучась, заглянула Ольга Ветрова, коллега из отдела рекламы. В руках у неё были два бумажных стаканчика с паром. — Держи, спасение утопающих. Растворимый, но горячий.

— Спасибо, — Лена приняла стакан, обожгла пальцы. — Не спала просто.

— По кофейной гуще могу сказать, что причина бессонницы — мужской пол, — Ольга уселась на угол стола, закинув ногу на ногу. — Или точнее, один конкретный его представитель вкупе с приложением в виде матери. Так?

Лена вздохнула и коротко, без эмоций, изложила суть вчерашнего разговора. Про премию. Про банкет. Про требование оплатить. Ольга слушала, не перебивая, и её живое, подвижное лицо постепенно застывало.

— Стоп, — наконец перебила она. — Давайте на секундочку прервёмся. Тебя — лично тебя — вообще никто не спросил: «Лена, давай мы вот так сделаем?» Просто: раз деньги есть, значит, мы уже всё решили?

— Да.

— И Влад… твой законный муж… он считает такой подход адекватным?

— Он считает, что я должна. Потому что это его мама.

Ольга негромко, но очень выразительно выругалась.

— Лен, а ты в курсе, что это называется финансовым насилием? И вообще, полный пиздец?

— В курсе, — Лена отпила кофе. Он был горьким и противным. — Только что мне теперь делать? Если я не заплачу, будет скандал на всю семью. Влад не разговаривает уже.

— И пусть не разговаривает! — Олька хлопнула ладонью по столу. — Скажи спасибо, что молчит. А банкет этот — не твоя головная боль. Хочет маман — пусть платит сама. Или её золотой сыночек ей помогает. Ты им что, банкомат с ножками?

Банкомат. Второй раз за сутки это слово прозвучало как приговор. Сначала оно мелькнуло в её собственной голове, теперь его озвучила подруга.

— Я просто не знаю, как это сказать, — призналась Лена тихо. — Как начать этот разговор.

— А ты и не начинай, — Ольга сползла со стола. — Просто скажи «нет». Одно слово. «Нет». Если сейчас сдашься, потом они сожрут тебя с потрохами. Деньги, дети, квартира — всё будет решаться без тебя. Ты так хочешь?

Она ушла, хлопнув дверью. Лена осталась сидеть перед монитором, где мигала курсором незаполненная таблица. «Сожрут с потрохами». Страшные слова. Но, пожалуй, верные. Если она сейчас прогнётся, то что будет дальше? «Лена, у мамы крыша течёт, давай скинемся на ремонт, у тебя же премия». «Лена, сестре Влада на свадьбу плать