Мороз скрипел под сапогами, как старое дерево под ветром. Настя стояла у окна, прижимая к груди чашку с остывшим чаем. За стеклом — белая пустота, бескрайняя и немая.

Семь зим прошло с тех пор, как Иван ушёл на фронт. Семь весен, семь осеней, семь раз она вышивала на платке его инициалы — «И.П.» — и каждый раз выбрасывала, не выдержав боли. Но верила. Всегда верила.

— Мам, он вернётся? — Мишка, её десятилетний сын, стоял у печки, растирая ладони. Глаза — точь-в-точь отцовские: тёмные, с золотинкой, как у лося.

— Вернётся, — сказала она твёрдо, хотя голос дрогнул. — Он обещал.

Все в Берёзовке давно похоронили Ивана Прохорова. Даже в колхозной книге записали: «погиб без вести».

Но не Настя. Не Мишка. И не Прохорыч — её свёкор, бывший «кулак», отбывший срок в лагерях и вернувшийся в деревню с горбом и молчанием. Он сидел у печи, куря самокрутку, и иногда бросал:

— Иван не погиб. Он жив. Я чую.

Настя не знала, верить ли его «чуям», но цеплялась за каждое слово, как за соломинку в бурной реке.

—

Сергей приходил почти каждый день. Он был лучшим другом Ивана с детства — рослый, с широкими плечами и тихим взглядом.

С войны вернулся раненым, но целым. Женился на Нинке, у них родился сын Витька. Но смотрел он на Настю так, будто она — последний огонёк в мире.

— Настя, — говорил он, ставя ведро дров у печки, — ты же понимаешь… Ивана нет. А ты одна. Мишка без отца.

— Он вернётся, — отвечала она, не глядя.

— А если нет?

— Тогда буду ждать дальше.

Сергей молчал. Но глаза его горели.

Нинка видела всё. Она не кричала, не ругалась — просто смотрела на Настю с холодной злобой, как на воровку. Иногда, проходя мимо, бросала:

— Не жди. Мёртвые не ходят.

Настя не отвечала. Но сердце её сжималось.

—

Однажды ночью, когда метель хлестала по окнам, в дверь постучали. Настя открыла — на пороге стоял мужчина в шинели, с лицом, будто выточенным из мрамора. Глаза — серые, пронзительные, как у ястреба.

— Извините за вторжение, — сказал он вежливо. — Машина сломалась. Председатель крайкома, Игорь Галицкий.

Настя замерла. Таких, как он, в Берёзовке не бывало. Он говорил по-столичному, с лёгкой интонацией, будто читал стихи. У него были чистые руки, запах одеколона и взгляд, от которого щемило в груди.

Она пустила его переночевать. Мишка, заворожённый, сидел рядом, пока Галицкий рассказывал о Москве, о театрах, о том, как зимой по Москве-реке катаются на коньках.

— А вы откуда? — спросил Мишка.

— Из дворян, — улыбнулся Галицкий. — Хотя теперь это не модно.

Настя не спала всю ночь. Он спал на лавке, а она сидела у печки, чувствуя, как что-то внутри трещит, как лёд на весенней реке.

Утром он уехал. Но оставил после себя запах табака, теплоту и странное чувство — будто жизнь вдруг распахнула дверь.

Часть 2. Не своим чередом

Через неделю Сергей пришёл пьяный. Он ворвался в избу, схватил Настю за плечи:

— Я люблю тебя! Слышишь? Люблю! Бросаю Нинку, Витьку — всё! Пойдём со мной!

— Нет, — прошептала она.

— Почему?! Он мёртв! Ты же понимаешь!

— Он жив. И я его жду.

Сергей сжал зубы. В глазах — боль и злость.

— Ты не человек, Настя. Ты святая. А святых не любят.

На следующий день Нинка пришла в колхоз с синяком на щеке и пустым взглядом. Витька плакал, прячась за юбку соседки. Сергей избил её при ребёнке — за то, что «не женщина, а тень».

Ночью он снова пришёл к Насте. Пьяный, отчаянный. Она не сопротивлялась — не было сил. Только слёзы, тихие, как снег.

Утром она сидела у окна, дрожа. Мишка спал. А в душе — пустота. Она хотела уехать. В город. Куда угодно. Но Прохорыч сказал:

— Куда поедешь? У тебя ни копейки. Ни родни. Останься. Здесь твой дом.

Она осталась.

—

Через два месяца Настя поняла: она беременна. От Сергея.

Он пришёл, сияя:

— Поедем в Красноярск! На лесозаготовки! Я устроюсь, ты с детьми — со мной. Начнём новую жизнь!

— Нет, — сказала она. — Я не могу.

— Почему?!

— Потому что… я не люблю тебя.

Сергей побледнел. Повернулся и ушёл.

Через три дня его нашли мёртвым у речки. Удар ножом в спину. Подозрения сразу пали на Прохорыча. Но доказательств не было. Старик молчал. Только смотрел на Настю с болью и виной.

Нинка сошла с ума. Пила каждый день. Витька жил у тётки.

—

Прошло ещё полгода. Однажды к избе подкатил «Победа». Из неё вышел Галицкий. Он похудел, но глаза горели.

— Я слышал… про Сергея, — сказал он тихо. — Прости, что не приехал раньше.

Он остался на несколько дней. С Мишкой играл в шахматы, читал ему «Тараса Бульбу», помогал Насте по хозяйству.

Вечерами они сидели у печки, и он рассказывал ей о своей жизни: как потерял родителей в 1937-м, как учился в институте, как служил в тылу.

— Ты не должна быть здесь, — сказал он однажды. — Ты — свет. А здесь… тьма.

— А где мне быть?

— Со мной.

Она не ответила. Но впервые за годы почувствовала — кто-то видит в ней не вдову, не жертву, а женщину.

Галицкий уехал. Но обещал вернуться.

Часть 3. Новая жизнь

Родилась дочка. Маша. Красивая, как Настя, с тонкими пальчиками и тихим плачем. Мишка обнимал сестрёнку и шептал:

— Теперь нас двое.

Настя смотрела на неё и плакала. Не от радости. От страха. От вины.

И в тот же день, когда Маше исполнилось две недели, в Берёзовку пришёл Иван.

Живой. Целый. Седой у висков, с шрамом на щеке, с глазами, полными боли и гнева.

Все бросились к нему. Обнимали, плакали, кричали: «Жив! Жив!» Только Настя стояла в стороне, прижимая Машу к груди.

Иван увидел ребёнка. Увидел её. И в лице его что-то потухло.

— Это чья? — спросил он хрипло.

— Твоя, — сказала Настя, хотя знала — лжёт.

— Не ври.

Он не стал слушать объяснений. Ушёл к Прохорычу. Потом — к Нинке.

Мишка, наивный, радостный, рассказал отцу про «дядю Игоря» — как он читает, как дарил книжки, как улыбается.

Иван сжал кулаки.

— Так ты ещё и с ним? — бросил он Насте вечером.

— Нет! — закричала она. — Ничего не было!

— А дитё откуда?

Он ударил её. Впервые в жизни. Больно. Жестоко. Мишка закричал, бросился на отца, но Иван оттолкнул его.

Мальчик сбежал. Прямо к Галицкому, который как раз приехал проверить, как Настя справляется.

Галицкий привёз Мишку обратно. Увидел синяк на лице Насти. Понял всё.

— Я разберусь, — сказал он тихо.

—

Через неделю к нему пришли сотрудники. Принесли досье.

Иван Прохоров после боёв под Воронежем попал в госпиталь. Получил контузию. Потерял память. Его записали как «неопознанного».

Жил в Воронеже под именем Алексей Соколов. Женился на Ирине. У них родилась дочь Света. Потом вспомнил всё.

Но Ирина уже не хотела быть с ним. Особенно после того, как он отсидел год за «хищение социалистической собственности» — на самом деле, за то, что взял лекарства для больной дочери.

Ирина вышла замуж за партийного работника. Запретила Ивану видеться со Светой. Он вернулся в Сибирь — не потому что вспомнил Настю, а потому что некуда было идти.

Галицкий вызвал Ивана.

— Расскажи ей правду, — сказал он. — Или я расскажу.

Иван сидел молча. Потом прошептал:

— Я не хотел… Я думал, она мертва. Все писали, что погибла… А потом… потом Света родилась. Я не мог бросить её.

Он пришёл к Насте. Рассказал всё. Голос дрожал.

— Прости… Я люблю Свету. Я должен быть с ней.

Он уехал на следующий день. Без прощания. Без слёз.

Часть 4. Хороший конец

Галицкий приехал через неделю. Привёз машину, чемоданы, документы.

— Поедем со мной, — сказал он. — В город. Я устрою тебя. Мишка пойдёт в школу. Маша будет расти в тепле.

— А ты? — спросила она.

— Я люблю тебя, Настя. С того самого вечера, когда ты открыла дверь в метель.

Она посмотрела на Мишку, на Машу, на избу, где прошла вся её жизнь. На снег за окном, который, кажется, никогда не растает.

— Хорошо, — сказала она.

Город был шумным, ярким, чужим. Настя терялась в толпе, пугалась трамваев, не знала, как пользоваться ванной.

Но Галицкий был рядом. Он терпеливо учил её, обнимал по ночам, когда она плакала от тоски по снегам Берёзовки.

Мишка быстро освоился. Маша росла здоровой.

Однажды, гуляя по парку, Настя вдруг остановилась.

— Ты точно хочешь быть со мной? — спросила она. — Я… не идеальна.

Галицкий взял её за руку.

— Ты — настоящая. А это дороже всего.

Она улыбнулась. Впервые за семь лет — по-настоящему.

Снега в Берёзовке, может, и не растают до весны. Но в её сердце уже началась оттепель.

Рекомендую также прочитать еще несколько рассказов:

1.

Где мои 200 тыс? Маме своей отдал — сказал муж лежа на диване Интересные истории 2 ноября 2.

Скорая нужна, — сказал мужчина, прижимая телефон к уху. Тут девочка в снегу лежит. Живая, но молчит. Интересные истории 2 ноября Благодарю вас за внимание и за то, что дочитали до конца! Мне очень важно ваше мнение — пишите в комментариях, что тронуло, что удивило, а что заставило задуматься.

Буду искренне рада вашим лайкам, подписке и живому обсуждению. Ведь именно в диалоге рождаются новые истории и смыслы.