«Заткнись, вонючий старик»

«Заткнись, вонючий старик», — крикнул сын, не зная, на чьё имя оформлена квартира

 

— Михаил Петрович, ты опять жрал наш творог?

Он стоял в дверях кухни, держась за косяк. Голова раскалывалась так, что перед глазами всё плыло. Вика сидела за столом, ковыряла ложкой йогурт и смотрела на него, как на таракана.

— Я… не трогал. Я вообще ничего не ел сегодня.

— Врёшь. Вчера была целая пачка, а сегодня — смотри, половина. Это ты.

Михаил Петрович сжал кулаки в карманах. Сорок лет за часовым станком — руки привычно дрожали, пальцы натруженные, искривлённые. В висках стучало так, что хотелось лечь и не двигаться. Он чинил кран два часа, потому что вызывать сантехника Вика посчитала «выбрасыванием денег на старческие фантазии».

— Можно я попрошу тебя убавить музыку? Голова раскалывается.

Вика посмотрела на него и рассмеялась.

— Ты серьёзно? В своём доме я делаю что хочу. А если тебе плохо — можешь валить на кладбище, там тихо.

Он не ответил. Прошёл в гостиную. Телевизор орал на всю квартиру — какое-то шоу с визгами и громким сопровождением музыки. Михаил Петрович взял пульт и убавил звук.

— Ты что творишь?!

Вика выскочила из кухни. Выхватила пульт и швырнула его на диван.

— Тебя вообще не спросили! Это не твоё дело!

— Я попросил на час. Всего один час.

— Да мне плевать, что ты просил! Старым развалинам не место среди живых людей! Иди к себе и лежи молча!

В прихожей хлопнула дверь. Вошёл Максим — широкоплечий, в чёрной униформе охранника. Он бросил сумку на пол и посмотрел на отца.

— Что случилось?

— Да вот твой батя опять начал, — Вика сложила руки на груди. — Музыку выключил, творог наш жрёт, ещё и претензии предъявляет.

Максим подошёл вплотную. Михаил Петрович видел, как налились кровью белки глаз сына.

— Ты опять лезешь, да?

— Максим, я просто попросил…

— Заткнись, вонючий старик! Ты живёшь здесь только потому, что мы разрешаем! Мы тебя кормим, одеваем, терпим твоё нытьё! А ты что? Лезешь к моей жене, указываешь, что ей делать!

— Я не указывал. Я попросил.

— Да кто ты такой, чтобы просить?! Ты объедаешь нашу семью! Я ишачу как проклятый, чтобы тебя содержать, а ты даже спасибо сказать не можешь!

Михаил Петрович посмотрел на сына. На его перекошенное лицо, на руки, сжатые в кулаки. На Вику, которая стояла сзади и улыбалась.

— Максим, я твой отец.

— Отец сидит тихо и благодарит, что его не выкинули на улицу! Понял?!

Михаил Петрович открыл рот, чтобы сказать что-то. Но Максим шагнул вперёд и дал пощечину. Михаил Петрович пошатнулся, потерял равновесие. Упал, ударившись спиной о тумбочку. Из кармана выпали старые карманные часы. Те самые, что отец передал ему перед уходом из жизни. Они ударились о пол и раскололись. Стекло разлетелось на осколки.

Михаил Петрович лежал на полу и смотрел на обломки. Циферблат с римскими цифрами треснул пополам. Вика хихикнула.

— Может, теперь поймёшь, кто тут хозяин.

Максим наклонился над ним.

— Иди в свою комнату. И чтобы я больше твоего нытья не слышал. Вообще.

Михаил Петрович медленно поднялся. Провёл рукой по губе — солоноватый привкус. Поднял осколок циферблата, сжал в ладони и пошёл к себе. Максим с Викой остались в гостиной. Он слышал, как они смеялись.

Михаил Петрович сидел на краю кровати и смотрел на осколок. Римская цифра VII. Стрелка, застывшая навсегда. Двенадцать лет он молчал. Двенадцать лет играл роль беспомощного старика. Стирал их бельё, чинил краны, мыл полы. Терпел Викины насмешки и Максимовы окрики. Он думал — пусть сын поймёт сам, что значит семья. Что значит забота. Что значит уважение к отцу.

Не понял.

Михаил Петрович достал из-под кровати старый чемодан. Открыл потайное отделение и вытащил мобильный телефон. Набрал номер.

— Алло.

— Олег, это Михаил Петрович. Помнишь, ты говорил — если что, звони. Так вот. Приезжай. Сейчас же.

Через час в дверь позвонили. Михаил Петрович открыл. На пороге стоял мужчина в тёмном пальто, с потёртым портфелем в руке.

— Проходи.

Они сели на кухне. Олег достал папку, раскрыл и положил перед Михаилом Петровичем несколько листов.

— Квартира оформлена на тебя. Полностью. Мастерские тоже твои. Всё, как договаривались.

— А завещание?

— Можем отменить прямо сейчас. Одна подпись.

Михаил Петрович взял ручку. Расписался. Олег убрал бумаги в портфель и встал.

— Они знают?

— Узнают.

Максим с Викой вернулись через два часа. Пакеты с продуктами грохнулись в прихожей. Вика прошла на кухню, бросив куртку на спинку стула.

— Михаил Петрович! — крикнул Максим. — Иди сюда!

Михаил Петрович вышел из комнаты. За его спиной в гостиной стоял Олег с папкой в руках.

Максим замер.

— Это ещё кто?

— Олег Владимирович. Юрист. Мой старый товарищ по службе.

Вика выглянула из кухни. Лицо её вытянулось.

Олег протянул Максиму документ.

— Свидетельство о собственности на квартиру. Владелец — Михаил Петрович. Мастерские по ремонту обуви — тоже его. Коммунальные платежи последние двенадцать лет оплачивал он. Через автоматические списания.

Максим взял бумагу. Побледнел. Смотрел на строчки, не мигая.

— Не может быть. Это подделка.

— Завтра проверишь в Росреестре, — спокойно сказал Олег. — А пока Михаил Петрович даёт вам сутки. Собирайте вещи.

Вика выхватила документ из рук Максима.

— Ты что, с ума сошёл?! Это наш дом! Мы здесь живём!

— Жили, — Михаил Петрович посмотрел на неё. Впервые за двенадцать лет — без страха, без смущения. — Теперь не живёте.

Максим открыл рот, но слов не нашлось. Он смотрел на отца. На того самого старика, которого час назад ударил. Который двенадцать лет молчал. Стирал, готовил, чинил. Который жил в крохотной комнате, пока они занимали две спальни.

— Пап… подожди… я не знал…

— Теперь знаешь. Двенадцать лет я ждал, что ты поймёшь. Что вспомнишь, кто тебя растил. Кто учил тебя ходить, читать, держать ложку. Я молчал специально. Хотел увидеть, кем ты станешь.

Он замолчал. Посмотрел на Вику, которая всё ещё сжимала документ дрожащими руками.

— Завещание я сегодня отменил. Квартиру продам или сдам. Ещё не решил. А вы ищите жильё. У вас сутки.

— Папа, прости! Я был неправ! Честно! Я просто… я думал, что это моё! Я не хотел!

— Ты поднял на меня руку. Ты разбил единственное, что у меня осталось от отца. Ты назвал меня вонючим стариком. И сделал это, не моргнув.

Вика швырнула бумагу на пол.

— Да пошёл ты со своей квартирой! Мы и без тебя проживём! Пойдём, Максим!

Но Максим не пошёл. Он стоял, уставившись в пол. Руки висели плетьми.

— Где мы возьмём квартиру за сутки? — выдавил он.

— Не моя проблема, — ответил Михаил Петрович. — Ты же говорил — ты работаешь, ты кормилец, ты хозяин. Вот и покажи, на что способен.

Вика схватила Максима за рукав.

— Скажи ему что-нибудь! Ты же мужик!

Максим молчал.

Михаил Петрович развернулся и пошёл к себе. Олег последовал за ним. Дверь закрылась.

В коридоре стояла тишина. Вика дёргала молнию куртки вверх-вниз. Максим медленно опустился на пол, прислонившись к стене.

Он впервые за двенадцать лет понял. Не он был хозяином. Не он содержал семью. Он просто жил в чужой квартире. И этот чужой оказался его отцом.

Утром Михаил Петрович сидел на кухне и пил чай. В коридоре стояли два чемодана. Вика таскала вещи, швыряя их в сумки. Максим молчал.

Когда дверь за ними захлопнулась, Михаил Петрович подошёл к окну. Внизу Максим загружал сумки в машину. Вика кричала что-то, размахивая руками. Максим не отвечал.

Михаил Петрович достал из кармана осколок циферблата. Римская цифра VII. Сжал в кулаке и положил на подоконник.

Двенадцать лет он притворялся беспомощным. Чтобы воспитать в сыне человечность. Не вышло. Но зато теперь беспомощным стал Максим. Без квартиры, без наследства, без отца.

Михаил Петрович открыл окно. Впустил свежий воздух. Квартира была его.

Он больше никому ничего не должен.

Первые дни после их ухода были странными.

Квартира будто опустела не физически — воздух стал другим. Тише. Михаил Петрович ловил себя на том, что прислушивается: не грохочет ли музыка, не хлопнет ли дверь, не прозвучит ли Викин визгливый смех. Потом понимал — больше некому.

Он не чувствовал радости. И облегчения — тоже. Было чувство, похожее на то, что возникает после долгой болезни: ты выжил, но тело ещё помнит боль.

В первую ночь он почти не спал. Лёг на кровать, смотрел в потолок. В голове крутились обрывки — Максим маленький, лет шесть, с ссадиной на колене; Максим в первом классе, гордо показывающий дневник; Максим, которому он покупал форму охранника, отказывая себе в новых ботинках.

— Где я ошибся… — прошептал он в темноту.

Ответа не было.

Утром пришёл Олег.

— Всё нормально? — спросил он, оглядывая квартиру.

— Да. Спасибо тебе.

— Не за что. Ты вовремя решил. Ещё пару лет — и они бы тебя просто добили.

Михаил Петрович молчал.

— Я помогу с продажей, если решишь, — продолжил Олег. — Или можем оформить договор аренды. Район хороший.

— Не сейчас, — сказал Михаил Петрович. — Дай мне пожить здесь… одному.

Олег кивнул. Он умел понимать паузы.

Через неделю Михаил Петрович впервые за много лет пошёл в поликлинику. Не потому что «надо», а потому что можно. Никто не говорил: «Опять ты со своими болячками», «Денег нет», «Само пройдёт».

Врач долго смотрела на его карту, потом подняла глаза.

— А вы знаете, что у вас гипертония уже лет десять как? И предынсультное состояние было. Почему не лечились?

Он усмехнулся.

— Некогда было.

— Теперь будет, — строго сказала она. — Если хотите пожить.

Он хотел.

Постепенно жизнь начала складываться в новый, непривычный порядок. Он стал готовить для себя — просто, без спешки. Стал выходить гулять по вечерам. Соседи, которые раньше смотрели на него как на «отца того самого Максима», теперь здоровались иначе — с уважением.

Однажды во дворе он встретил Нину Сергеевну, вдову с третьего этажа.

— Михаил Петрович, — сказала она осторожно, — если что… я рада, что вы остались. Вы хороший человек.

Он долго потом думал над этими словами.

Максим объявился через месяц.

Позвонил вечером. Михаил Петрович смотрел на экран телефона и не отвечал. Потом всё же нажал «принять».

— Пап…

Голос был хриплый. Неуверенный.

— Говори.

— Мы… мы живём пока у Викиной подруги. В однушке. Тесно. Она… она орёт постоянно. Я ищу другую работу.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Пауза.

— Я… я хотел спросить… ты правда всё продашь?

— Да.

— А… а мне? Ты правда ничего не оставишь?

Михаил Петрович закрыл глаза.

— Максим, ты не спрашиваешь, как я. Не спрашиваешь, жив ли я, как здоровье. Тебя интересует только квартира. Значит, я всё делаю правильно.

— Пап, я был не прав…

— Ты был жесток, — перебил он. — Это разные вещи.

Максим молчал.

— Ты взрослый мужчина, — продолжил Михаил Петрович. — Учись жить без чужой опоры. Как я учился всю жизнь.

Он отключился.

После этого Максим не звонил долго.

Через полгода Михаил Петрович продал квартиру.

Не из мести. Не чтобы доказать. Просто понял — ему не нужно место, где он двенадцать лет был мебелью. Он купил небольшую однокомнатную квартиру ближе к парку и оформил всё на себя — без «наследников», без обещаний.

Оставшиеся деньги вложил в мастерскую. Ту самую обувную, которую держал много лет, но формально числился «помощником». Теперь он был хозяином официально.

Он снова начал работать — не из нужды, а из удовольствия. Руки помнили. Люди приходили. Говорили:

— Хороший у вас ремонт. С душой.

Он улыбался.

Весной ему снова позвонили.

Номер был незнакомый.

— Михаил Петрович? Это Максим.

— Слушаю.

— Я… я один сейчас. Мы с Викой разошлись.

— Понятно.

— Я хотел… я хотел попросить прощения. Не за квартиру. За то, что ударил. За слова. Я… я тогда был не человеком.

Михаил Петрович долго молчал.

— Ты понимаешь, что прощение — это не отмена последствий?

— Понимаю.

— Я не знаю, смогу ли простить. Но я рад, что ты понял. Это всё, что я могу тебе сейчас сказать.

— Можно… можно иногда звонить?

— Можно. Если ты будешь звонить мне, а не моей квартире.

Максим тихо всхлипнул.

— Спасибо, пап.

Он повесил трубку и долго сидел, глядя в окно.

Он не стал мягким. Не стал слабым. Он просто перестал быть жертвой.

Осенью Михаил Петрович купил новые часы. Простые. Без римских цифр. Но старый осколок он хранил — в ящике стола.

Как напоминание.

Не о предательстве.

О границе.

Которую нельзя отдавать даже детям.