— Ты эгоистка, Галка! Махровая, черствая эгоистка! — визг золовки Люды, казалось, заставил задребезжать хрусталь в серванте. — У племянника кредит горит, коллекторы звонят, а она на своих счетах сидит, как собака на сене!

Галя спокойно отставила чашку с чаем. Рука не дрогнула, хотя внутри всё кипело, как в скороварке. Воскресный обед, который она готовила с пяти утра, был безнадежно испорчен. За столом сидел весь «цвет» семьи: муж Женя, его сестра Люда с красным от крика лицом и свекровь, Светлана Романовна, которая пока молча переводила взгляд с одного на другого.

— Люда, я твоему Виталику кредит не брала, — отчеканила Галя, глядя прямо в водянистые глаза золовки. — И гасить его не буду. Я три года на ремонт и зубы откладывала.

— Женя! — взвизгнула Люда, поворачиваясь к брату. — Ты мужик или тряпка? Скажи своей, чтоб не жадничала!

Женя, муж Гали, сидел, уткнувшись в тарелку с холодцом. Он всегда так делал, когда пахло жареным. Но тут, почувствовав пинок сестры под столом, поднял мутные глаза на жену.

— Галь, ну правда… — протянул он вяло. — Витальке помочь надо. Мы же семья. Отдашь им те двести тысяч, а зубы… ну, походят твои зубы еще годик. Не выпадают же.

В кухне повисла звенящая тишина. Галя медленно встала. Стул с противным скрежетом проехал по паркету.

— Походят, значит? — тихо спросила она. — А то, что я на трех работах, как проклятая, пока ты, Женя, полгода на диване, это ничего? Семья, говоришь?

— Не начинай! — Женя поморщился и хлопнул ладонью по столу. — Опять ты за свои копейки трясешься! Я же сказал: устроюсь я скоро, отдам! А сестре сейчас надо. У нас принцип в семье всегда был: сам погибай, а товарища выручай!

— Хороший принцип, — кивнула Галя, и в её глазах блеснул недобрый огонек. — Только почему-то погибаю всегда я, а выручаю вас.

Она резко развернулась и вышла из кухни. Вслед ей полетело Людино: «Жмотяра!» и звон разбитой тарелки. Галя закрылась в спальне. Сердце колотилось где-то в горле. Двадцать пять лет брака. Двадцать пять лет она тянула, спасала, понимала, входила в положение. И вот благодарность: «Зубы подождут».

Через час в дверь спальни постучали. Не требовательно, как Женя, а деликатно.

— Галина, открой, — раздался голос свекрови.

Галя отперла. Светлана Романовна вошла, опираясь на палочку. Это была статная женщина с железным характером, бывший завуч школы. Галя всегда её побаивалась, но уважала.

— Собирают вещи, — сухо сообщила свекровь, присаживаясь на край кровати.

— Кто? — не поняла Галя.

— Людмила с Женькой. На дачу собрались, водку пить с горя. Женька твой карту твою зарплатную ищет по карманам в прихожей.

Галя подскочила, как ужаленная.

— Что?!

— Сиди, — властно осадила её Светлана Романовна. — Я карту перепрятала. В свой ридикюль.

Галя опешила. Свекровь, которая всегда стояла горой за своих «кровинушек», вдруг спасает её деньги?

— Почему, Светлана Романовна? Это же ваш сын.

— Потому что сын мой — дурак, а дочь — хабалка, — жестко припечатала свекровь. — А ты, Галя, единственная, кто в этом дурдоме человеком остался. Я молчала долго. Думала, Женька одумается, ценить начнет. Но когда он про зубы твои ляпнул… Нет, девка. Хватит.

В коридоре послышался грохот и маты. Галя выбежала из спальни. Женя, красный и потный, выворачивал её сумку.

— Ты что творишь, скотина?! — закричала Галя так, что Женя аж присел от неожиданности. Она выхватила сумку.

— Дай денег! — взревел он, теряя человеческий облик. — Я муж или кто? Я имею право распоряжаться семейным бюджетом! Люде коллекторы дверь поджигают!

— Это проблемы Люды! — Галя схватила с полки тяжелую вазу. Руки тряслись, но страха не было. Была только ярость. — Ты полгода ни копейки в дом не принес. Ты жрешь за мой счет, живешь в моей квартире, доставшейся от родителей, и еще смеешь шарить по моим карманам?

— Ах так? — Женя сузил глаза. — Ты меня куском хлеба попрекаешь? Хорошо. Раз ты такая… Я ухожу! Прямо сейчас! К Люде поеду! А ты кукуй тут одна со своим ремонтом! Посмотрю я, как ты приползешь через неделю, когда кран потечет!

— Скатертью дорога! — рявкнула Галя. — Только ключи на тумбочку!

Женя швырнул связку ключей на пол, схватил куртку и вылетел в подъезд. Люда, стоявшая на лестничной клетке, победно хмыкнула:

— Ну и дура! Останешься в старости одна, никому не нужная! А Женьку я с подругой познакомлю, так и знай!

Дверь захлопнулась. Наступила тишина. Ей хотелось разрыдаться, выть от боли и обиды за потраченные годы.

— Ну-ка, отставить сырость! — раздался командный голос над ухом. Светлана Романовна стояла рядом и протягивала стакан с валерьянкой. — Не смей! Слышишь, Галя? Бороться можно и нужно всегда! За себя, за свое достоинство! А слезы лить по этому трутню — много чести!

— Светлана Романовна, как же так… — всхлипнула Галя. — Я же все для него…

— Вот именно! Всё! Ты его разбаловала, а я упустила момент воспитания. Теперь поздно лечить, резать надо. Вставай, умойся. Мы сейчас с тобой чай пить будем. С коньяком. У меня в заначке есть.

Прошла неделя. Галя ждала, что будет больно, пусто, одиноко. Но, к своему удивлению, обнаружила, что дышать стало легче. Никто не разбрасывал носки, не требовал «первое, второе и компот», не бубнил под ухо телевизором. Денег в кошельке внезапно оказалось больше, чем обычно.

Она записалась к стоматологу. Купила новые обои — не серые, как хотел Женя, а нежно-персиковые, как мечтала сама.

Звонок раздался в пятницу вечером. На пороге стоял Женя. Вид у него был помятый, рубашка несвежая, в глазах — тоска по домашним котлетам.

— Галюнь, — начал он заискивающе, пытаясь переступить порог. — Ну, подурили и хватит. Я простил тебя. Давай мириться. У Люськи там тесно, племянник орет, есть нечего…

Галя стояла в дверях, красивая, в новом домашнем костюме, с укладкой. Она смотрела на мужа и не чувствовала ничего, кроме брезгливости.

— Ты меня простил? — переспросила она, иронично приподняв бровь. — За что? За то, что не дала себя ограбить?

— Ну ты не начинай… — Женя попытался протиснуться, но путь ему преградила трость Светланы Романовны. Свекровь вышла из кухни, жуя пирожок.

— Мама? — Женя вытаращил глаза. — А ты что тут делаешь?

— Живу я тут, сынок, — спокойно ответила Светлана Романовна. — Галя меня к себе позвала, пока у меня в квартире трубы меняют. И знаешь, что я тебе скажу? Здесь так хорошо, спокойно. Паразитов нет.

— Мам, ты че, предала меня? — Женя переводил взгляд с матери на жену.

— Я, Женя, здравый смысл выбрала. И совесть.

— Жень, — Галя улыбнулась, но улыбка эта была холодной, как сталь. — Помнишь, ты говорил: «Сам погибай, а товарища выручай»? Так вот, я этот принцип пересмотрела. Раз уж каждый сам за себя, когда дело касается ответственности, значит, и мое имущество, и мой покой остаются у меня. Всё честно.

— Но мне некуда идти! Люда выгнала, сказала, я её объедаю!

— Это проблемы Люды и твои, — отрезала Галя. — Ты же сам кричал, что она тебя ценит. Вот и иди к ней. Или на работу устройся, сними комнату. Ты же мужик, Женя. Или тряпка?

Она увидела, как его лицо перекосило от злости, но ей было всё равно. Она закрыла дверь прямо перед его носом. Щелкнул замок. Два оборота. Навсегда.

Галя вернулась на кухню. Светлана Романовна разливала чай.

— Жестоко мы с ним, Галочка? — спросила свекровь, но глаза её смеялись.

— Справедливо, Светлана Романовна. Жизненно.

Через три месяца Галя закончила ремонт. Квартира сияла чистотой и уютом. Она встретила мужчину — не принца, но надежного соседа, который первым делом починил ей тот самый текущий кран, о котором пророчил бывший муж, и не попросил за это ни копейки.

А Женя? Женя так и скитался. Люда его на порог не пустила, заявив, что «нищеброды ей не нужны». Пришлось ему устроиться сторожем на склад и жить в каморке. Иногда он звонил матери, жаловался на судьбу-злодейку и злых баб. Светлана Романовна слушала, кивала, а потом клала трубку и говорила Гале:

— Пусть взрослеет. В пятьдесят лет тоже полезно начать жить своим умом.

Галя смотрела в окно на вечерний город, пила чай из красивой чашки и понимала: счастье — это не когда ты тащишь всё на себе. Счастье — это когда ты не боишься сбросить лишний груз. И вера в будущее….