— Галя, ну ты что, уснула? У Петрова вилка упала, принеси чистую! И графинчик обнови, сидишь как барыня, а у людей в бокалах пусто!

Голос мужа перекрыл звон посуды и гул голосов. Борис сидел во главе стола — красный, разгорячённый, довольный собой. Юбиляр. Пятьдесят пять лет. «Две пятёрки», как кремом вывели на торте, который сейчас ждал своего часа в холодильнике.

Я замерла с салатницей в руках. Внутри стало тихо-тихо. Будто кто-то выключил звук. За столом повисла неловкая тишина. Петров, грузный мужчина из логистики, виновато втянул голову в плечи:

— Да ладно, Борь, я и салфеткой протру. Не гоняй супругу.

— Ничего не не гоняй! — хохотнул Борис, подмигивая гостям. — Движение это жизнь. Да и кто за нами поухаживает, если не жена? Жена — она, знаете ли, друг человека.

Гости вежливо улыбнулись, но глаза отводили. Им было неудобно. А мне было… никак.

Я молча поставила салатницу на край стола. Развернулась и пошла на кухню за вилкой. Туфли, купленные специально к этому вечеру, начали жать, но я держала спину. Осанка — это всё, что у меня сейчас оставалось.

Профессия «Жена»

Мы женаты тридцать лет. И все тридцать лет я была тем самым «надёжным тылом», о котором так любят говорить мужчины после третьей рюмки.

Я — Галина Андреевна, начальник кадровой службы завода, дома превращалась просто в «Галю». В удобный механизм, которому отдают команды.

К этому празднику я готовилась два месяца. Искала ресторан, но Борис упёрся:

— Хочу дома! Душевно, по-семейному. Ты же у меня хозяйка, зачем нам чужая еда?

Конечно. «Хозяйка» — предполагает, что сэкономленные на ресторане сто тысяч пойдут на его новую зимнюю резину. А я проведу трое суток у плиты.

На кухне я прижалась лбом к прохладному шкафу. В духовке доходила утка с яблоками. В мойке горой громоздились тарелки после закусок.

— Га-а-аль! Ну где ты там? — донеслось из гостиной. — Тут Иваныч слово хочет сказать, а хозяйки нет! Неуважение!

Я выдохнула. Взяла чистую вилку. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне: укладка держится, макияж скрывает усталость, платье сидит как влитое. Только взгляд стеклянный.

А ведь я тогда ещё не знала, что утка будет последним блюдом, которое я подам в этом доме.

«Двужильная»

Когда я вернулась, Борис уже разливал напитки. Он был в ударе. Рассказывал какую-то историю из молодости, размахивал руками, и капли с его вилки летели на скатерть. На ту самую, которую я отглаживала вчера ночью.

— О, явилась! — он небрежно выхватил у меня прибор и сунул его Петрову. — Садись давай, штрафную тебе налью. За то, что от коллектива отрываешься.

Я села на самый край стула. Ноги гудели. Мечтала просто вытянуть их и закрыть глаза.

— Боренька, может, горячее пора? — тихо спросила жена Петрова, милая женщина с испуганным лицом. — Галочка, давай я помогу принести?

Я уже начала вставать, но Борис хлопнул ладонью по столу. Посуда звякнула.

— Сидеть! — скомандовал он. — У нас самообслуживания нет. Галя сама справится. Правда, Галь? Ты у меня двужильная.

Дышать стало трудно. Это была даже не обида. Это было удивление.

Я смотрела на человека, с которым вырастила двоих сыновей, с которым прошла девяностые и дефолты. И видела чужого, самодовольного мужчину, который упивался властью над женой перед зрителями.

Знаете этот тип людей? На работе душа компании, а дома — маленький царёк, уверенный, что рубашки в шкафу появляются сами собой. А ужин готовится по щучьему велению.

Я молча встала. Ушла на кухню. Достала тяжёлый противень с уткой. Запах печёных яблок и корицы поплыл по квартире.

Когда я вносила блюдо, гости оживились.

— Царица стола! — восхитился кто-то.

— Галина Андреевна, вы волшебница!

Я начала раскладывать порции. Борис, уже изрядно весёлый, следил за моими руками.

— Мне ножку, — буркнул он. — И побольше яблок. А то в прошлый раз ты мне одни кости подсунула. Экономишь на муже?

Кто-то нервно усмехнулся.

Я положила ему лучший кусок. Вернулась на своё место. Взяла вилку, чтобы съесть хоть немного салата — с утра ничего не ела.

Но дальнейшее перевернуло всё.

Точка

Борис перестал жевать. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось раздражение. Ему не нравилось, что я сижу. Ему не нравилось, что я ем. Я портила картинку, где я — лишь тень с подносом.

— Ты куда уселась? — громко, на всю комнату спросил он. — Видишь, у людей хлеб закончился? Хлебница пустая. Сбегай на кухню, нарежь. Отрабатывай свой хлеб, жена!

Повисла тишина. Даже музыка, казалось, стихла. Жена Петрова замерла.

«Отрабатывай свой хлеб».

Я аккуратно положила вилку на стол. Посмотрела на Бориса. На пятно от соуса на рубашке. На его лицо. Он ждал, что я сейчас вскочу, засуечусь, виновато улыбнусь: «Ой, конечно, сейчас, одну минутку!».

Как я делала тысячи раз.

Я посмотрела на свои руки. Руки женщины, которая зарабатывает больше мужа. Руки, которые водят машину и подписывают сложные документы.

— Галя! — рявкнул он. — Ты не слышишь?

Я встала. Медленно. Не опуская глаз. Отодвинула стул. Он скрипнул по паркету резко, неприятно.

— Хлеб, Борис, — сказала я негромко, но так, что услышали все.

— Ты теперь будешь нарезать себе сам.

Я развернулась и, не глядя на застывшие лица гостей, пошла не на кухню. Я пошла в прихожую.

Там, на столике у зеркала, лежала моя сумка. А в ней — то, чем я пользовалась редко, но носила как талисман.

Ярко-красная помада. Цвет вызова.

Цвет битвы

В прихожей пахло смесью дорогих духов гостей и тяжёлым духом застолья. Из гостиной доносился растерянный гул.

— Борь, ты перегнул, — бурчал кто-то.

— Да ладно вам! Женщина должна знать своё место! Сейчас поплачет на кухне и принесёт, куда она денется, — голос мужа звучал всё так же твердо, но с едва заметной ноткой обиды.

Я стояла перед большим зеркалом. На меня смотрела женщина в красивом платье, с идеальной укладкой, но с глазами, в которых плескалась тоска. Хватит.

Я открыла сумку. Нащупала гладкий золотистый футляр. Щелчок — и красный стержень появился, как патрон.

Я провела по нижней губе, затем по верхней. Яркий, вызывающий цвет. Цвет, который совсем не подходил для «смирной жёнушки».

Я смахнула со столика кухонный фартук, который бросила туда в начале вечера. Тот самый, в мелкий цветочек. Он упал на пол мягкой тряпкой.

Надела пальто. Не застёгивая. Шарф небрежно накинула на шею. Взяла ключи от машины. Они приятно холодили ладонь. Моя машина. Купленная на мою годовую премию. Борис называл её «нашей ласточкой», хотя за руль садился только по праздникам.

Я вернулась в проём гостиной.

Салат с сюрпризом

Голоса стихли мгновенно. Десять пар глаз уставились на меня. На моё пальто. На мои губы.

Борис сидел с открытым ртом, в руке у него всё ещё была та самая вилка.

— Галь, ты чего? — он даже привстал, изображая заботу. — В магазин, что ли? Я же пошутил насчёт хлеба, есть там ещё батон, в шкафу…

Я обвела взглядом стол. Салат, который я нарезала три часа. Заливное, которое застывало всю ночь. Утка. Всё это великолепие, созданное моими руками для человека, который только что публично указал мне «моё место».

— Банкет продолжается, — сказала я громко. Мой голос звучал чужим, низким и спокойным. — Но без официантки. Обслуживающий персонал уволился.

— Ты что устроила? — лицо Бориса покраснело. — Сядь на место! Люди смотрят!

— Вот именно, Боря. Люди смотрят. И видят.

Я достала из кармана связку ключей. Отделила от неё один — длинный, зубчатый ключ от входной двери. Подняла его, чтобы все видели. И разжала пальцы над хрустальной салатницей с оливье.

Ключ мягко вошёл в майонезную горку и скрылся внутри.

— Дверь захлопнешь, когда гости уйдут. Посуду мыть не надо — я её всё равно выброшу.

— А ночевать ты где собралась?! — голос мужа сорвался на фальцет. — Кому ты нужна на старости лет?!

— Я еду в отель, Борис. В тот самый спа-отель за городом, куда ты пожалел денег на нашу годовщину. На карте, кстати, деньги мои. Так что такси вызывай сам.

Я развернулась на каблуках.

— Стой! — закричал он мне в спину.

— Если уйдёшь — назад не пущу! На коленях ползти будешь!

Кто здесь хозяин

Я остановилась в дверях. Обернулась через плечо. Улыбнулась — ярко, своими новыми красными губами.

— Боря, ты забыл одну деталь. Квартира — моя. Подарок родителей. А ты здесь только прописан. Так что ползти, боюсь, придётся тебе. Завтра к двенадцати чтобы духу твоего здесь не было. Вещи можешь сложить в пакеты для мусора — они под раковиной.

Входная дверь хлопнула, отрезая меня от прошлого.

На улице шёл мокрый снег. Ветер ударил в лицо, но мне не было холодно. Мне было жарко от адреналина.

Я села в машину. Завела двигатель. В зеркале заднего вида отразилось моё лицо. Красная помада чуть смазалась в уголке, но я никогда не чувствовала себя красивее, чем в этот момент.

Телефон на пассажирском сиденье начал вибрировать. На экране высветилось: «Муж». Сброс. Снова «Муж». Сброс. «Муж». Заблокировать.

Я выехала со двора, где знала каждую яму. Мимо проплывали окна нашей кухни, где сейчас, наверное, царил хаос. Где Борис, пунцовый от унижения, пытался объяснить гостям, что «баба сбрендила». Где жена Петрова, возможно, тайком восхищалась моим поступком, хотя вслух, конечно, поддакивала мужчинам.

Мне было всё равно.

Завтрак в номер

Впервые за тридцать лет я не думала о том, что скажут люди.

Я думала о том, что в отеле есть бассейн с тёплой водой. И что завтра утром я закажу завтрак в номер. Кофе, круассан и апельсиновый сок. И никто, слышите, никто не посмеет сказать мне: «Налей сама» или «Отрабатывай хлеб».

А вы бы смогли вот так уйти с праздника, оставив гостей и мужа? Или стерпели бы ради «мира в семье»? Ведь тридцать лет брака просто так не вычеркнешь. Но и уважение к себе — не разменная монета.

Я включила радио. Играла какая-то бодрая песня. Я начала подпевать. Громко, не попадая в ноты, но счастливо.

Жизнь только начинается. Даже если тебе пятьдесят пять и ты только что оставила мужнины ключи от дома в тарелке с салатом.

Особенно если ты их там оставила.

Правильно ли поступила Галина? Стоило ли устраивать сцену при гостях, или такие вопросы нужно решать наедине? Напишите, как бы вы поставили хама на место.

(Кстати, о том, как делить имущество, чтобы не остаться на улице, я писала в истории про «хитрую свекровь», но это уже совсем другой случай).