— Ну что ты, глупенькая, устроила этот спектакль?

Голос Виктора обволакивал, как тёплое одеяло, в котором можно задохнуться. Он шагнул ко мне, распахнув объятия, и коридор центра госуслуг мгновенно наполнился запахом сандала.

Я отступила к стене. Спина ощутила холод казенной краски. В руках у мужа шуршал огромный букет. Бордовые розы на длинных стеблях — он прекрасно знал, что я люблю полевые, но всегда покупал то, что «выглядит солидно».

— Витя, не надо, — тихо сказала я.

— Тише, Нинуся, люди смотрят. — Он всё-таки поймал меня, прижал к своему пальто. Ткань была колючей, дорогой.

— У тебя опять руки ледяные. Совсем себя загнала. Пойдём, нас ждут.

Мы вошли в кабинет.

Комната примирения

Это была маленькая комната с плотными жалюзи. В центре стола стоял графин с водой и три стакана.

Стекло запотело, медленно ползла прозрачная капля. Я смотрела на неё и чувствовала, как в горле пересыхает. Я не пила с самого утра — сначала юрист огорошил новостью, что процесс «завис» из-за сбоя в базе, потом эта беготня по этажам.

«Вам назначена медиация. Обязательная процедура. Сходите, посидите час, иначе вернут иск», — буднично бросил мне адвокат.

Час. Шестьдесят минут в одной клетке с человеком, от которого я сбежала три месяца назад.

— Здравствуйте! — Девушка-медиатор, совсем молоденькая, сияла профессиональным дружелюбием. На бейджике значилось: «Юлия, специалист по семейным конфликтам». — Проходите. Какая красивая пара! Виктор Сергеевич, цветы просто роскошные.

Виктор улыбнулся. Той самой улыбкой, за которую его обожали мои подруги и соседи. Улыбкой святого человека, несущего тяжкий крест жизни с непростой женой.

— Для любимой женщины ничего не жалко. — Он небрежно положил букет на край стола. Обёртка хрустнула слишком громко.

— Только вот Нина у нас сегодня не в духе. Бледненькая.

Я села на краешек стула. Мне хотелось пить. Просто невыносимо хотелось сделать один глоток. Но графин стоял ближе к Виктору.

— Ну что вы, Нина, не нужно так напрягаться, — защебетала Юлия. Она открыла папку и отложила ручку с погрызанным колпачком.

— Мы здесь не для того, чтобы ссориться. Я хочу помочь вам услышать друг друга. Знаете, статистика говорит, что семьдесят процентов пар забирают заявления после разговора. Разрушить легко, а строить — это труд.

Я молчала. В ушах стоял тонкий звон.

— Давайте начнем с хорошего, — предложила медиатор.

— Нина, вспомните тот день, когда вы поняли, что Виктор — мужчина вашей мечты?

Другая память

Я подняла глаза. В пыльном луче солнца плясали пылинки. «Мужчина мечты».

Я помнила день, когда впервые испугалась его взгляда. Это было через полгода после свадьбы, когда я купила не тот сорт сыра. Он не повысил голос. Он просто смотрел на меня и молчал три дня.

— Она не помнит, — мягко перебил мою паузу Виктор. Он сидел вальяжно, расстегнув пуговицу пиджака. Идеальный узел галстука, чисто выбритый подбородок.

— Ниночка у нас стала забывчивой. Возраст, знаете ли.

— Я помню, — хрипло сказала я. Голос не слушался.

— Ну конечно, помнишь. — Он накрыл мою ладонь своей. Его рука была тёплой и сухой. Моя ладонь под ней казалась чужой.

— А помнишь, как мы познакомились? В парке? Шёл дождь, ты стояла без зонта, такая потерянная… Я тогда сразу понял: вот она, моя судьба. Отдал тебе свой плащ…

Я замерла.

Мы познакомились в очереди в поликлинику. Никакого дождя, никакого плаща. Это была красивая сцена из старого фильма, который он вчера пересматривал.

— Как романтично! — Юлия сложила руки лодочкой.

— Нина, неужели вы хотите перечеркнуть такие воспоминания? Посмотрите, как муж на вас смотрит. Это же просто кризис возраста. У всех бывает. Нужно немного терпения.

Я попыталась убрать руку, но Виктор сжал пальцы чуть сильнее. Со стороны это выглядело как жест поддержки, но кольцо больно врезалось в кожу.

— Можно мне воды? — тихо спросила я.

Жажда

Виктор тут же оживился.

— Конечно, родная. Я поухаживаю.

Он придвинул графин к себе. Медленно, с наслаждением налил полный стакан. Вода булькала звонко. Я смотрела на прозрачную жидкость, как загипнотизированная.

Виктор поднёс стакан… к своим губам.

Сделал большой глоток. Потом еще один. Поставил полупустой стакан перед собой, не предложив мне ни капли.

Это было его любимое мелкое наказание: показать ресурс и не дать его. Как тогда, с ключами от машины. Или с деньгами на зимние сапоги.

Он посмотрел на медиатора поверх очков, доверительно понизив голос:

— Вы уж простите её, Юленька. Она у меня большая фантазёрка. Своё… утреннее… принимать забывает, вот и придумала весь этот процесс. Ей кажется, что её кто-то обижает, преследует… Мы с доктором уже обсуждали, но она упрямится.

Юлия сочувственно кивнула:

— Понимаю. Сложно, когда один из супругов не совсем… стабилен.

Я почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, вместо тревоги вдруг разливается ледяное спокойствие. Щелчок. Будто выключили звук.

Другая правда

Я больше не хотела пить.

Медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть это новое ощущение ясности, я потянулась к своей сумке. Старый кожаный ридикюль, который Виктор называл «бабкиной авоськой».

— Нина, вы меня слышите? — голос Юлии пробился сквозь вату.

— Виктор Сергеевич предлагает записать вас на совместную консультацию. Это очень великодушно с его стороны.

— Да-да, — кивнул муж, допивая мою воду.

— Я готов бороться за семью. Даже если Нина сама не понимает, что творит.

Я расстегнула молнию. Звук показался мне оглушительным. Внутри пахло старой бумагой и мятной жвачкой. Пальцы нащупали плотный файл.

Я не достала блокнот, чтобы записать дату следующей встречи. И не платок, чтобы утереть слёзы, которых так ждал Виктор.

Я выложила на полированный стол один-единственный лист. Бумага была желтоватой, дешёвой, но синяя круглая печать в углу горела ярко и чётко.

— Что это? — Юлия недоуменно моргнула.

— Какое-то заявление?

Виктор перестал улыбаться. В его глазах на долю секунды мелькнуло что-то хищное, злое — то самое выражение, которое я видела дома, когда шторы были задёрнуты.

— Нинуся, ну что ты опять вытащила? Рецепт на очки? Счета за свет? — он потянулся к листу, пытаясь накрыть его ладонью.

— Давайте не будем тратить время на твою макулатуру.

Я перехватила его руку. Впервые за тридцать лет. Просто положила свою ладонь поверх его запястья и нажала. Он дёрнулся от неожиданности, но руку убрал.

— Читайте, — сказала я девушке. Мой голос звучал странно — ровно, без дрожи.

Улика

Юлия взяла лист. Пробежала глазами по шапке. Её брови поползли вверх.

— «Выписка из медицинской карты… Травматологическое отделение…» — она запнулась. Подняла на меня растерянный взгляд.

— «Диагноз: закрытый перелом лучевой кости со смещением. Гематома левой орбитальной области».

В кабинете повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как гудит лампа под потолком.

— Дата? — спросила я.

— Двенадцатое февраля, девятнадцатый год, — прошептала Юлия.

Виктор фыркнул. Громко, презрительно.

— Господи, ну ты вспомнила! — он откинулся на спинку стула, разводя руками.

— Столько лет прошло! Юля, вы же понимаете… Она тогда поскользнулась в ванной. У нас плитка скользкая была, я сто раз говорил — постели коврик. Неуклюжая она у меня. Я её сам на руках к врачам нёс, бульоны варил…

— Там есть приписка, — я указала пальцем на нижнюю строчку.

— В самом низу.

Медиатор прищурилась.

— «Со слов пациентки: бытовая травма, падение».

— Ну вот! — торжествующе воскликнул Виктор.

— Я же говорю! Сама упала, сама разбилась, а теперь мужа монстром выставляет. Стыдно, Нина. Перед людьми стыдно.

— А ниже? — я не сводила глаз с лица девушки.

— Врач дописал.

Юлия вчиталась. Её лицо начало меняться. Румянец профессионального дружелюбия сполз, оставив бледную кожу.

— «Характер повреждений не соответствует описанному механизму падения. Наличествуют следы захвата на предплечьях. Характерные признаки защиты».

Она замолчала. Бумага мелко дрожала в её пальцах.

Свобода

Виктор перестал улыбаться окончательно. Теперь он смотрел на меня не как на глупую собственность, а как на сломанный прибор, который вдруг начал бить током.

— Это филькина грамота, — процедил он сквозь зубы. В голосе прорезался металл.

— Врач твой знакомый, небось? Или ты ему заплатила?

Я медленно встала. Ноги были ватными, но держали крепко.

— Я хранила эту выписку пять лет, Витя. На всякий случай. Ты тогда так заботливо ухаживал за мной, что я почти поверила, будто и правда сама упала. Но бумагу спрятала. У мамы.

Я посмотрела на Юлию. Она сидела, прижав папку к груди, и выглядела сейчас моложе своих двадцати восьми. Растерянная девочка, которая вдруг поняла, что мир не делится на «хорошие семьи» и «кризис возраста».

— У вас в протоколе есть графа «причина невозможности примирения»? — спросила я.

— Есть… — тихо ответила она.

— Напишите: «Угроза жизни и здоровью». И приложите копию. Я сделала копию. — Я достала второй лист и положила рядом с букетом.

Виктор вскочил. Резко, опрокинув стул.

— Ты что творишь? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Я тебя содержал всю жизнь! Кому ты нужна…

Он осёкся, заметив взгляд медиатора.

— Час прошёл? — спросила я, глядя на настенные часы. Стрелка как раз перевалила за половину пятого.

— Я свободна?

Не дожидаясь ответа, я подхватила сумку и пошла к двери.

— Нина! — рявкнул Виктор мне в спину.

— Вернись сейчас же! Мы не договорили!

Я взялась за холодную ручку двери. Обернулась.

Он стоял посреди маленькой душной комнаты — красный, взъерошенный, с перекошенным от злости лицом. Рядом на столе увядал роскошный букет, который он купил не для меня, а для себя. Для картинки.

— Таблетки я и правда сегодня не пила, — сказала я спокойно.

— От давления. Потому что оно у меня больше не скачет.

Я вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь.

В коридоре было людно. Кто-то спорил у окошка, плакал ребёнок, гудел кофейный автомат. Я прошла мимо охраны, толкнула тяжёлую входную дверь и шагнула на крыльцо.

Улица встретила меня шумом машин и запахом города. Воздух был серым, пыльным. Но я вдохнула его полной грудью, до головокружения.

Это был мой воздух. И никто больше не мог мне его перекрыть.

Если система так хочет сохранять семьи, пусть сначала научит отличать любовь от дрессировки. А то статистика у нас красивая, а вот травматология переполненная.

Нужно ли пытаться «склеить чашку» ради детей, ипотеки или просто приличия, если внутри семьи уже давно холодно?