«Меня назвали клушей, а потом выставили за дверь вместе с терпением»

— Ты что, совсем страх потеряла? — голос Андрея прорезал кухонное пространство, как удар. — Моя мать живет здесь, понятно тебе? Живет! И будет жить!

Таня стояла у плиты, не оборачиваясь. Руки сами собой сжимали половник — крепче, еще крепче, пока пластик не начал потрескивать. Борщ булькал в кастрюле, выплескивая багровые брызги на белую эмаль. Она смотрела на эти красные капли и думала: вот так же — по каплям, по брызгам — вытекает из нее все терпение.

— Слышишь меня вообще или как? — Андрей шагнул ближе, она чувствовала его дыхание на затылке.

— Слышу, — тихо ответила Таня. — Весь дом слышит.

— Вот именно! Закрой рот, клуша! Будешь с моей мамой холодильник делить, вылетишь вон из дома! — рявкнул он так, что она вздрогнула. Половник выскользнул из пальцев, со звоном упал на плитку.

Клуша. Это слово жгло сильнее, чем вчерашнее «дура», чем позавчерашнее «истеричка». Она медленно нагнулась, подняла половник. Пальцы дрожали, но не от страха — от ярости, которая копилась месяцами, с тех пор как свекровь Зинаида Петровна въехала в их двухкомнатную квартиру.

Это случилось в апреле. «На недельку, Танюш, ну что ты! Ремонт у нее, куда ей деваться?» — уговаривал тогда Андрей, целуя ее в макушку. Неделя растянулась на пять месяцев. Ремонт давно закончился, но Зинаида Петровна обживалась все уютнее: сначала переставила мебель в гостиной, потом начала учить Таню готовить («Борщ — это не суп, девочка, это искусство!»), а теперь вот и до холодильника добралась.

Сегодня утром все началось из-за творога.

Таня проснулась в шесть, как всегда. Собрала дочку Милану в школу, поджарила блинчики, заварила кофе. Открыла холодильник — а там пусто. То есть совсем. Ее творог, купленный вчера для Миланы, исчез. Вместо него на верхней полке красовался судочек с холодцом, от которого несло чесноком и лавровым листом так, что хоть окна открывай.

— Зинаида Петровна, — позвала она, стараясь говорить ровно. — Вы не видели творог? Детский, в синей упаковке?

Свекровь вышла из гостиной в застиранном халате, волосы уложены в тугие бигуди.

— А-а, этот? Я его Барсику отдала. Он у подъезда сидел, голодный такой, жалко стало.

— Барсику… коту… детский творог за двести рублей?

— Ну, мне же некогда было в магазин бегать! — Зинаида Петровна всплеснула руками. — А Барсик — он ведь тоже живое существо! Ты жадная какая-то, Татьяна. Эгоистка. Вот у меня Андрюша никогда…

Дальше Таня не слушала. Схватила сумку, выскочила из квартиры и помчалась в ближайший магазин. Опоздала на работу на полчаса, получила выговор от начальницы Людмилы Степановны. Весь день просидела над отчетами, голова раскалывалась, а в ушах звучало это гнусное: «Жадная… эгоистка…»

Вечером вернулась домой — опять холодильник перетасован. Ее курица, которую она мариновала для ужина, стояла теперь на нижней полке, залитая борщом. А на ее месте — трехлитровая банка с компотом.

— Я просто навела порядок, — заявила Зинаида Петровна. — А то у тебя тут все как попало стоит. Молодежь не умеет холодильником пользоваться.

И тут пришел Андрей.

Таня попыталась объяснить — спокойно, без истерик. Рассказала про творог, про курицу, про то, что не может каждый день искать свои продукты по всему холодильнику. А он… он назвал ее клушей.

— Знаешь что, — Таня выключила плиту, сняла фартук. — Я пойду прогуляюсь.

— Ужин кто доделывать будет? — Андрей смотрел на нее так, будто она предложила сжечь квартиру.

— Твоя мама. Она же мастер борща.

Хлопнула дверь — резко, от души. Таня сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта. На улице пахло сентябрем и мокрой листвой. Она шла быстро, не разбирая дороги, пока не оказалась у автобусной остановки возле торгового центра «Меридиан». Здесь бывала меньше — раньше, в другой жизни, когда она с подругой Светкой могли просто так зайти, посмотреть витрины, выпить кофе…

Таня села на холодную скамейку, достала телефон. Десять пропущенных от Андрея. Ни одного извинения — только: «Где ты?», «Ты долго?», «Милана спрашивает».

Милана.

Девочке десять лет. Она видит все эти скандалы, слышит, как отец кричит, как бабушка командует. Таня вспомнила, как вчера дочка спросила: «Мам, а почему папа на тебя всегда злой?» И что она ответила? «Устал на работе, солнышко». Соврала. Струсила.

Рядом притормозил автобус — тридцать седьмой маршрут, до конечной. Таня вскочила и запрыгнула в последний момент, пока двери закрывались. Пусть. Пусть едет куда угодно, лишь бы не домой.

Салон почти пустой — бабулька с авоськой, парень в наушниках, женщина с ребенком. Таня прошла в конец, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали серые дома, желтые вывески магазинов, редкие фонари.

«Клуша».

Она закрыла глаза. Когда это началось? Когда она из Танечки превратилась в клушу? Может, тогда, когда согласилась уйти с работы, которую любила, потому что Андрей сказал: «Нам нужно больше времени на семью»? Или когда перестала встречаться с друзьями, потому что «зачем тебе эти посиделки, ты же замужем»? Или вот сейчас — когда молча проглотила, что свекровь хозяйничает в ее доме, а муж это поощряет?

Автобус свернул к Набережной. Таня вышла. Воздух здесь был другой — речной, свежий, с примесью водорослей. Она пошла вдоль парапета, считая фонарные столбы. Восемь… двенадцать… семнадцать…

— Девушка, огоньку не найдется? — окликнул кто-то.

Таня обернулась. На скамейке сидел мужчина лет пятидесяти, в измятой куртке, с лицом уставшим, но добрым.

— Я не курю, — ответила она.

— И правильно. Вредная привычка. — Он усмехнулся. — Я вот бросить не могу. Жена ругается… ругалась. Она уже год как не со мной.

— Развелись?

— Умерла.

Таня замерла. Мужчина смотрел на воду, и в этом взгляде было столько тихой тоски, что у нее сжалось сердце.

— Простите, — пробормотала она.

— Да ничего. Я просто… иногда прихожу сюда. Мы тут гуляли раньше. Каждый вечер, если погода позволяла.

Он замолчал, и Таня вдруг поймала себя на мысли: вот человек потерял самое дорогое, а она… она бежит от холодильника. От творога и холодца. Абсурд же.

Нет. Не абсурд.

Она бежит не от продуктов. Она бежит от того, что ее перестали слышать. От того, что дом, который она строила, превратился в поле боя. От того, что муж защищает мать, а не жену.

— Спасибо, — сказала Таня мужчине.

— За что?

— Просто так.

Она развернулась и пошла обратно к остановке. Телефон разрывался — уже двадцать пропущенных. Теперь звонила и Милана. Таня взяла трубку.

— Мам, где ты? — голос дочери дрожал. — Папа говорит, что ты ушла и не вернешься…

— Вернусь, солнышко. Скоро. Я просто… немного погуляла.

— Мама, а можно я с тобой буду жить, когда ты уйдешь?

У Тани перехватило горло.

— Милана… я никуда не ухожу.

— Но папа сказал, что если ты будешь спорить с бабушкой…

Дальше Таня не услышала. В ушах звенело так, будто она стояла под колоколом. Значит, так. Значит, он уже и дочери внушает, что мать — временный жилец.

Автобус пришел через пять минут. Таня села у окна и всю дорогу смотрела в темноту, выстраивая план.

Когда она вошла в квартиру, было почти десять вечера. В коридоре пахло подгоревшим борщом и чем-то кислым. Андрей сидел на диване перед телевизором, даже не повернул головы. Милана выскочила из своей комнаты, бросилась обнимать.

— Мамочка! Я думала, ты не придешь!

— Глупости, — Таня крепко прижала дочку к себе. — Иди спать, завтра в школу рано.

— Но я еще не…

— Иди, солнце. Я скоро приду, почитаем.

Милана нехотя побрела в комнату. Таня прошла на кухню. Кастрюля с борщом стояла на плите — содержимое присохло ко дну черной коркой. Раковина полна грязной посуды. На столе — недоеденный холодец, хлебные крошки, чайные пятна.

— Хорошо поужинали? — спросила она, входя в комнату.

Андрей наконец посмотрел на нее. Лицо каменное, челюсть сжата.

— Где тебя носило?

— Гуляла. Думала.

— О чем думать-то? — он повысил голос. — Семья голодная сидит, ребенок ревет, а ты гуляешь!

— Семья, — Таня присела на край кресла, — это когда люди друг друга уважают. А не когда один орет, другая командует, а третью называют клушей.

— Началось… — Андрей потер переносицу. — Слушай, мать старая, ей тяжело. Побудь человеком.

— Я и есть человек. Поэтому и хочу, чтобы меня слышали.

— Да что ты хочешь-то? Чтоб я мать на улицу выгнал?

— Я хочу, чтоб у меня в холодильнике были мои продукты. Чтобы мой ребенок не ел корм для кота. Чтобы ты… — голос дрогнул, но она справилась, — чтобы ты хоть раз встал на мою сторону.

Андрей молчал. По телевизору шла реклама стирального порошка — счастливая семья, белоснежное белье, улыбки.

— Она скоро съедет, — пробормотал он наконец. — Потерпи еще немного.

— Сколько раз ты это говорил? Пять? Десять?

Ответа не последовало. Таня встала и ушла укладывать Милану.

Утром она проснулась с четким планом. Оделась, напоила дочь чаем, собрала в школу. Андрей уже ушел на работу — он работал на заводе, смена начиналась в семь. Зинаида Петровна еще спала.

Таня достала телефон, нашла номер сестры — Кристины. Они не виделись месяца три, разговаривали редко. После свадьбы Андрей как-то охладел к родственникам Тани, постоянно находил причины, чтобы не ехать к ее семье на праздники.

— Кристи? Привет, это я.

— Танька! — голос сестры был сонным, но радостным. — Что случилось? Ты так рано звонишь.

— Можно к тебе заехать? Сегодня, после работы?

— Конечно. А что… все нормально?

— Поговорим при встрече.

Таня положила трубку и посмотрела на часы. До работы оставалось соро%D