В хате Агафьи живут двое: её муж-полицай и женщина с детьми

Кубань, 1942-й. В хате Агафьи живут двое: её муж-полицай и женщина с детьми, которых она поклялась спасти. Однажды ночью ей придётся бежать в лес, чтобы не дать убить малыша, а утром — выдать собственного мужа, глядя ему в глаза

В хате у Агафьи Ветровой, что стояла на отшибе станицы Гниловской, у самой реки, с зимы проживала эвакуированная семья. Еще в декабре сорок первого, когда морозы сковывали землю так, что она трескалась под ногами, председатель сельсовета, грузный и всегда хмурый Ермолай Лукич, постучал в ее калитку.

— Агафья, — сказал он, не снимая промасленной шапки-ушанки, на которой снег таял и стекал каплями на заиндевевшую бороду. — Дело есть. Государственной важности.

Агафья, молодка двадцати двух лет, с тугими русыми косами, уложенными короной вокруг головы, вытерла руки о фартук и пригласила его в сени. Пахло от нее парным молоком и свежим хлебом.

— Слушаю вас, Ермолай Лукич.

— Ты баба добрая, Агаша. И мужик у тебя — учитель, человек грамотный. Сами вы справные. — Он замялся, переминаясь с ноги на ногу, отчего половицы жалобно скрипнули. — Короче. Приютить надо людей. Из Ленинграда. Беда там, Агафья. Страшная беда. Немцы город в кольцо взяли, люди с голоду пухнут. Еле вырвались. Женщина с двумя пацанами. Муж у нее на фронте сгинул, похоронка пришла.

Агафья вздохнула, глянув в сторону горницы, где на кровати спал ее муж, Николай, вернувшийся накануне поздно из школы.

— Горевать вместе легче, чем поодиночке, — тихо ответила она. — Ведемте.

Так в их доме появилась Марфа — худощавая, с огромными, запавшими от горя глазами на бледном лице, и ее сыновья: десятилетний Павел и пятилетний Ванятка. Марфа была учительницей, из семьи потомственных интеллигентов, и поначалу дичилась коров, кур и запаха сена. Она не знала, как доить козу и чем кормить поросенка. По ночам Агафья слышала, как она плачет в подушку, и тогда молодой казачке хотелось плакать вместе с ней.

— Будет, Марфуша, — шептала Агафья, садясь на край ее кровати и гладя по голове, словно ребенка. — Будет. Слезами горю не поможешь. Главное, что деток уберегла. Это и есть самое дорогое.

— Я без него не живу, Агаша, — всхлипывала Марфа. — Я существую. Ради них.

Муж Агафьи, Николай Ветров — высокий, сухощавый, с залысинами на висках и внимательными серыми глазами, — сразу нашел подход к мальчишкам. Он брал их с собой на рыбалку, учил Павла читать стихи, а Ванятку — вырезать свистульки из ивы. В школе, где Николай преподавал русский язык и литературу, Павел быстро стал его любимым учеником, схватывающим все на лету.

— Светлая голова у парня, — говорил он Марфе за ужином. — Ему бы учиться.

— Чему теперь учиться, Николай? — с тоской отвечала Марфа, помешивая ложкой в миске с пустыми щами. — Война…

В мае, когда сады утопали в бело-розовой кипени, а воздух стоял густой и сладкий, Агафья и Николай иногда уходили в дубовую рощу за станицей. Это было их место — там они когда-то прятались от строгих глаз родителей, там он впервые поцеловал ее. Агафья ложилась в высокую траву, смотрела в чистое, мирное небо и на миг забывала о войне. Николай лежал рядом, перебирая ее косу.

— Кончится все это, Агашка, — говорил он, глядя на проплывающие облака. — Прогоним гада. И заживем. Детей нарожаем. Учить их буду.

— А я рожать, — улыбалась она, прижимаясь к его плечу.

Часть вторая: Черный август

Август сорок второго выдался знойным и тревожным. Пыль на дорогах стояла столбом, сохла трава, а по ночам на горизонте полыхало багровое зарево — это отступали наши, взрывая за собой склады и переправы. Тишина, висевшая над станицей, была зловещей, как перед грозой.

И гроза грянула в середине сентября. На пыльной дороге, ведущей от райцентра, показались серо-зеленые коробки танков с крестами на броне. Они ползли неспешно, важно, давя гусеницами придорожные подсолнухи. Ужас ледяной волной прокатился по станице. Агафья, выскочившая на крыльцо с коромыслом, застыла, глядя на эту неотвратимую, чужую мощь. Марфа вцепилась в плечи сыновей, прижав их к себе.

— Мама, а что это за кресты? — громко спросил Ванятка. Марфа зажала ему рот ладонью.

По улице, подгоняемые прикладами, уже бежали люди. Немцы, рассыпавшись цепью, сгоняли всех к зданию сельсовета. Там, на импровизированном крыльце из двух ящиков, стоял офицер в идеально выглаженном мундире и щурился на солнце сквозь пенсне. Рядом с ним суетился переводчик — щуплый мужичонка в косоворотке.

Толпа гудела. Кто-то, не выдержав, выкрикнул:

— Гады! Фашисты проклятые!

Выстрел прозвучал сухо и буднично. Кричавший — старый плотник Демьян Чуб, — схватившись за грудь, осел на землю. Визг женщин расколол тишину. Еще несколько выстрелов — и на землю упали еще шестеро. Те, кто посмел роптать.

— Заткнитесь, идиоты! — прошипел кто-то сзади. — Жить хотите — молчите!

Офицер поднял руку, и воцарилась мертвая тишина. Переводчик заговорил, сглатывая слюну:

— Герр комендант говорит, что вы, свиньи русские, должны благодарить великую Германию за освобождение от жидов и комиссаров! Кто будет работать — тот будет жить. Кто будет саботировать — тот будет уничтожен.

Из толпы выдернули семерых мужиков. Среди них был и Николай Ветров. Он обернулся на миг, встретившись глазами с Агафьей, и в этом взгляде было столько боли и отчаяния, что у нее подкосились ноги.

Остальных разогнали по домам.

Агафья и Марфа не уходили с крыльца, вглядываясь в даль. Солнце уже клонилось к закату, когда калитка наконец хлопнула. Вошел Николай. Он был бледен, как полотно, на виске пульсировала жилка. Агафья бросилась к нему, но он отстранил ее, прошел к ведру с водой и, жадно глотая, выпил почти весь ковш.

— Коля… — прошептала Агафья. — Коля, что?

Он ничего не ответил, вышел во двор и скрылся в саду.

И тут же с соседнего двора донесся дикий, нечеловеческий вой. Агафья выбежала за плетень. Тетка Федора, их соседка, бежала по улице, раздирая на себе кофту, и выла, выла страшно. Мимо, опустив голову, прошла Настя, доярка из их бригады. Лицо ее было серым, а по щекам текли слезы, которые она даже не пыталась вытирать.

— Настя! — окликнула ее Агафья. — Что стряслось-то?

Настя подняла на нее глаза, полные такой ненависти, что Агафья отшатнулась.

— Сына тетки Федоры, Гришку… и Степку, и Витьку… Повесили они. На площади. За то, что отказались… А твой… — она сплюнула под ноги. — Твой, значит, согласился. На шею к фашистам полез. Полицай! — выкрикнула она и, резко развернувшись, пошла прочь.

Агафья стояла, не в силах пошевелиться. Слова «полицай» обожгли ее сильнее пощечины. Она вбежала в сад. Николай сидел на корточках под старой яблоней, обхватив голову руками.

— Коля… — голос ее дрожал. — Что она мелет? Какой полицай? Ты скажи мне, что это неправда!

Он поднял голову. Глаза его были пусты, словно выжженная степь.

— Правда, Агаша, — голос его был хриплым и чужим. — Перед ними выбор был: подписать бумагу и идти в полицию или на виселицу. Я выбрал жить. Думаешь, я хочу умирать?

— Но как же… как же ты мог? — зашептала она, пятясь назад. — Ты же учитель! Ты людей учил добру! А они… они наших вешают!

— А что мне было делать, по-твоему?! — взорвался он, вскакивая. — Думаешь, я за себя одного боялся? Я за тебя боялся! За Марфу! За пацанов! Кто бы вас защитил, если б меня не стало? Игнат с Иваном тоже согласились. У них у каждого по трое детей! А председателя нашего… — он сглотнул комок в горле. — Председателя они на допросе пытали так, что он через час умер. И мы должны были смотреть на это, а потом выбирать.

Агафья убежала в хату и упала на кровать, разрыдавшись. Марфа, понявшая все без слов, села рядом и обняла ее за плечи.

— Он не хотел, Паша, — тихо сказала она. — Его поставили перед выбором. Страшным выбором. Не суди его.

— Как я в глаза людям смотреть буду? — сквозь слезы выдохнула Агафья. — Жена полицая…

Часть третья: Превращение

Осень тянулась долго, как похоронная песня. Николай сменил свой учительский пиджак на черный мундир с повязкой на рукаве. И с каждым днем Агафья замечала, как он меняется. Сначала это были мелочи — взгляд стал жестче, улыбка исчезла с лица. Потом — грубость. Он мог накричать на Марфу за то, что она не так постелила, мог шлепнуть Ванятку за разбитую кружку.

— Ты что делаешь, Коля? — возмутилась Агафья, когда он впервые ударил ребенка. — Опомнись!

— Не лезь не в свое дело! — рявкнул он, и она увидела в его глазах холодную злость, которую раньше не знала.

Ее мать, Дарья Филипповна, перестала заходить к ним. Сестры — старшая Варвара и младшая Ксения — при встрече отворачивались. По станице ползли слухи, что Николай Ветров, учитель, теперь ходит по дворам, выявляет неблагонадежных, участвует в облавах. Говорили, что он собственноручно расстрелял семью партизанского связного, найденную в погребе. Агафья не верила, пока однажды ночью не увидела его сапоги, забрызганные чем-то темным, похожим на кровь.

Она перестала с ним разговаривать. Они спали в разных комнатах. Он был для нее чужим, страшным человеком. Только иногда, глядя, как он спит, она видела прежнего Колю, и сердце ее разрывалось от боли.

Она начала ходить в церковь, хотя это было опасно. Ставила свечи за здравие тех, кого он погубил, и просила у Бога одного: защитить Марфу и детей. И еще она молилась о том, чтобы немцы ушли, чтобы кончился этот кошмар.

Марфа держалась. Она стала опорой для Агафьи, ее тихой гаванью в этом аду. Они вместе управлялись по хозяйству, вместе пряли по вечерам, и в эти минуты Агафья забывала, чья она жена.

— Держись, Агаша, — шептала Марфа. — Не вечно это будет.

Часть четвертая: Немецкое золото

В начале февраля сорок третьего года в станице запахло паленым. Немцы засуетились, стали жечь бумаги, грузить награбленное добро на подводы. Чувствовалось, что фронт катится назад. Но вместе с тревогой в душе Агафьи поселился ледяной ужас. Она знала: уходя, немцы не оставят свидетелей. Тех, кто работал на них, или угонят с собой, или уничтожат.

Ее опасения подтвердились вечером 15 февраля. Николай пришел злой, набыченный. В хате пахло самогоном. Он сел за стол и уставился на Марфу тяжелым, мутным взглядом.

— Ну что, ленинградская шваль, — процедил он сквозь зубы. — Готовь свои побрякушки.

Марфа побледнела, но выдержала взгляд.

— Какие побрякушки, Николай? Ничего у меня нет.

— Врешь! — ударил он кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка. — Я знаю, у таких, как вы, всегда есть золотишко! Бабкины колечки, сережки. А ну, давай сюда!

Он встал и шагнул к ней. Агафья вскрикнула и бросилась между ними:

— Коля, опомнись! Что ты делаешь?!

Он отшвырнул ее, словно пушинку. Агафья ударилась спиной о печку и задохнулась от боли. Николай схватил Ванятку за шиворот и приставил к его горлу нож.

— Кому сказал, тварь! Давай сюда золото, или пацану кирдык!

Марфа замерла. Потом, не сводя глаз с лезвия ножа у горла сына, медленно подошла к сундуку. Достала из-под старого тряпья маленькую холщовую торбочку и бросила на стол. Звякнуло золото.

Николай отпустил Ванятку и жадно схватил торбочку. В ней лежали обручальное кольцо, тонкая цепочка с кулончиком-сапфиром и пара старинных сережек.

— То-то же, — довольно крякнул он, пряча добычу в карман. — А теперь слушайте сюда. Завтра ночью мы уходим. С немцами. А вы, — он ткнул пальцем в Марфу, — остаетесь. Вам здесь и подохнуть.

— А Агафья? — спросила Марфа, прижимая к себе плачущего Ванятку.

— Агафья со мной пойдет, — отрезал он, не глядя на жену. — Жена должна быть при муже.

Когда он ушел, Марфа и Агафья долго сидели молча. Потом Марфа сказала:

— Бежать надо, Агаша. Сегодня же. Он нас всех убьет. Или немцам сдаст.

— Куда бежать? Зима, метель, дети малые… — прошептала Агафья, но в глазах ее уже загорелась решимость.

— Есть место, — твердо сказала она, вставая. — Отец мой, царство ему небесное, охотником был. У него в лесу, за рекой, землянка была. Тайная. Туда никто не сунется. Если доберемся — спасемся.

— А мать твоя? Сестры? — спросила Марфа.

Агафья закусила губу. Она не могла их бросить.

— Я к ним сбегаю. Предупрежу. А вы пока собирайтесь. Только самое необходимое. И теплее оденьтесь.

Она набросила тулуп и выскользнула в ночь. Метель уже начиналась, ветер бросал в лицо колючий снег. Агафья добежала до дома матери, постучала в ставень. Долго никто не открывал, потом щелкнул крючок, и на пороге появилась испуганная Ксения.

— Ты? — выдохнула она. — Зачем пришла? От мужа своего?

— Молчи и слушай, — перебила ее Агафья, сунув ей в руку скомканную записку. — Здесь все написано. Матери передай. И сами решайте. Если хотите жить — уходите в лес, к землянке отца. За реку. Я там буду. Прочитайте и сожгите. И никому ни слова. Ксюша, прошу тебя, поверь мне. Я не с ним. Я никогда не была с ним.

Она убежала, не дожидаясь ответа. Сестра смотрела ей вслед, сжимая в руке мокрый от снега клочок бумаги.

Часть пятая: Дорога в неизвестность

Через час они вышли. Агафья, Марфа, Павел и маленький Ванятка. Метель бушевала вовсю, залепляя глаза, заметая следы. Они шли через огород, увязая в сугробах, таща за собой мешки с картошкой, краюхой хлеба и спичками. Агафья несла еще и топор, засунутый за пояс.

— Тихо, ребятки, тихо, — шептала она, хотя ветер выл так, что ее вряд ли кто мог услышать. — Идем, родные, идем.

Перешли по льду реку. Лед трещал, но держал. Выбрались на другой берег и нырнули в спасительную темноту леса. Здесь ветер был не таким злым, но темнота стояла непроглядная.

— Где землянка? — еле слышно спросила Марфа.

— У старого дуба, у ручья, — ответила Агафья. — Я туда с отцом в детстве ходила. Найду.

Она искала почти час, кружа по лесу, пока не наткнулась на знакомый бугорок, заваленный снегом. Они принялись разгребать снег руками, лопатой, которую захватила Агафья, и наконец наткнулись на низкую дверцу, обитую войлоком. С большим трудом открыли ее и спустились внутрь.

Землянка оказалась просторной. В ней стояли грубо сколоченные нары, печка-буржуйка из железной бочки, стоял стол и даже висела керосиновая лампа. Пахло сыростью и прелью, но это был рай.

Агафья быстро разожгла печку, благо дрова были запасены отцом. Тепло начало наполнять помещение. Дети, согревшись, уснули прямо на нарах, укрытые тулупом.

— Мы спасены, — прошептала Марфа, глядя на огонь. — Агаша, мы спасены.

— Не знаю, — покачала головой Агафья, прислушиваясь к завыванию ветра. — Не знаю.

На рассвете, когда метель немного стихла, они услышали шаги снаружи. Агафья схватила топор, Марфа прижала к себе проснувшихся детей. Дверь приоткрылась, и в землянку, облепленная снегом, ввалилась Дарья Филипповна, а за ней Варвара с мужем и детьми, и Ксения.

Агафья выронила топор и бросилась к матери.

— Мама!.. Прости меня… прости…

Мать обняла ее и перекрестила.

— Молчи, дочка. Мы все знаем. Ксюша прочитала твою записку. Спасибо тебе, что предупредила.

Варвара, глядя на сестру, виновато опустила глаза.

— Прости нас, Агафья. Мы думали… мы не знали…

— Всё потом, — перебила Агафья. — Сейчас главное — выжить.

В землянке стало тесно, но тепло и безопасно. Дети быстро освоились. Женщины разделили обязанности: кто-то топил печь, кто-то готовил скудную еду из припасов, кто-то сидел с детьми. Мужчины, Василий (муж Варвары) и старший сын Ксении, тринадцатилетний Егор, вызвались ходить на разведку и добывать дрова.

Три дня прошли в напряженном ожидании. Еды было мало, воду топили из снега, спали по очереди. Но они были вместе, и это давало силы.

На четвертый день Егор, вернувшийся с «дежурства» у опушки, ворвался в землянку с круглыми от волнения глазами.

— Там… там… наши! — выпалил он, задыхаясь. — Красноармейцы! В станице наши!

— Точно? — вскочил Василий. — Не врешь?

— Истинный крест, дядь Вась! Я сам видел! Звезды на шапках! И танк наш!

В землянке словно солнце взошло. Женщины заплакали, дети, не понимая, что происходит, захлопали в ладоши. Агафья прижала руки к груди, чувствуя, как неимоверная тяжесть спадает с плеч.

— Надо идти, — твердо сказала Дарья Филипповна. — Домой. Будь что будет.

Часть шестая: Возвращение и суд

Они вернулись в станицу на следующий день. Их встречали, как с того света. Варвара с Ксенией, плача, кинулись обнимать соседок. Кто-то качал головой, глядя на Агафью. Шепотки уже поползли.

— Глянь, Ветрова идет. Жена полицая.

Агафья шла, высоко подняв голову, сжимая руки Ванятки и Павла. Рядом с ней шагала Марфа.

Дома было холодно и пусто. Видно, что здесь кто-то похозяйничал — шкафы раскрыты, вещи разбросаны. Агафья не стала ничего трогать. Она прилегла на кровать, глядя в потолок, и думала только об одном: где Николай? Что с ним?

Наутро ее вызвали в комендатуру, которую организовали в том же сельсовете. За столом сидел капитан с усталыми глазами и прокуренными усами.

— Гражданка Ветрова? — спросил он, перебирая бумаги. — Агафья Петровна?

— Да.

— Ваш муж, Николай Ветров, служил в немецкой вспомогательной полиции. Вам это известно?

— Известно, — тихо ответила Агафья.

— Вы разделяли его убеждения? Помогали ему?

— Нет, — твердо сказала Агафья, глядя капитану прямо в глаза. — Я презирала его за это. Я молилась, чтобы наши пришли. Я ушла от него в лес, когда узнала, что он собирается бежать с немцами. Я предупредила своих родных, и они спаслись.

Капитан внимательно посмотрел на нее.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Ушел с немцами.

Капитан кивнул и сделал пометку в бумагах.

— Можете идти. Вас вызовут.

Агафья вышла, шатаясь. На улице ее ждала Марфа.

— Ну что? — спросила она.

— Не знаю. Сказали, вызовут.

Прошла неделя. В станице налаживалась мирная жизнь. Пришел приказ восстанавливать колхоз. Агафья вышла на работу. Молчала, работала, не поднимая глаз. Косилась на соседей. Кто-то здоровался, кто-то отворачивался. Ей было все равно. Душа ее окаменела.

Вечером восьмого дня, когда Агафья возилась в сарае, заготавливая дрова на растопку, она услышала тихий шорох из погреба. Сначала подумала — мышь. Но звук повторился. Она осторожно подошла, откинула крышку. Из темноты на нее смотрели безумные глаза. Глаза Николая.

Он был грязный, обросший щетиной, в рваной одежде.

— Агаша… — прохрипел он. — Агашенька… Не кричи… Это я…

— Ты… — прошептала она, пятясь. — Ты как здесь?

— Спрятался, когда наши пришли, — зашептал он, карабкаясь наверх. — Немцы ушли, я отстал. Вернулся. Думал, дома спрячусь. Никто не знает. Ты одна. Агаша, я все понял. Я дурак, я сволочь. Но я люблю тебя. Я жить хочу. Спрячь меня, Агаша. Умоляю. Ради всего святого, что между нами было.

Он стоял перед ней, жалкий и страшный. Перед ней стоял не тот Николай, которого она любила. Перед ней стоял палач. Человек, который убивал. Который отнял золото у Марфы. Который предал всех.

В голове Агафьи пронеслось все: роща, его обещания, его поцелуи, а потом — его сапоги в крови, его звериный оскал, его рука, занесенная над Ваняткой.

Она не отводила взгляда. А потом, молча, развернулась и вышла из сарая. Он рванул за ней, но она уже бежала к сельсовету. Бежала так быстро, как никогда в жизни. В ушах свистел ветер, в груди разрывалось сердце.

Через полчаса двое красноармейцев вывели из сарая упирающегося, кричащего Николая.

— Агафья! Сука! — орал он, когда его волокли к машине. — Что ты делаешь?! Я же муж тебе!

Агафья стояла у крыльца, вцепившись в перила. Марфа обнимала ее за плечи. По лицу Агафьи текли слезы, но она не вытирала их.

— Прости меня, Господи, — прошептала она. — Прости…

Часть седьмая: Горькая свобода

Николая судили военным трибуналом. Его расстреляли через месяц. Агафье сообщили официально, сухо. Она выслушала, кивнула и пошла доить корову. Внутри у нее была пустота.

Жизнь продолжалась. Марфа однажды вечером села рядом с ней.

— Агаша, я уезжаю, — сказала она тихо. — В Ленинград. Город освободили, его восстанавливать надо. Я там нужна. Да и домой хочется. На родину.

Агафья долго молчала. Потом кивнула.

— Понимаю. Правильно.

— Агаша, — Марфа взяла ее за руку. — Поехали с нами. Чего тебе здесь осталось? Здесь каждый камень о нем напоминает. Здесь тебя женой полицая считают. А в Ленинграде ты будешь просто Агафья, спасшая нас. Начнешь новую жизнь. Подумай.

Агафья подняла на нее глаза, и в них впервые за долгое время блеснул живой огонек.

— А возьмут? Я же колхозница.

— Возьмут, — улыбнулась Марфа. — Я похлопочу. Скажу, что ты нужна на стройке. Что руки золотые. Главное — соглашайся.

Агафья согласилась.

Ленинград, 1949 год

Коммунальная квартира на Васильевском острове гудела, как улей. В одной из комнат, бывшей когда-то частью большой профессорской квартиры, жили две семьи — Ветровы и Сомовы. Точнее, две женщины, ставшие сестрами.

Агафья вышла замуж через год после приезда за тихого и доброго пекаря Степана, с которым работала в одной артели. Родила ему двойню — мальчика и девочку. Марфа, тоже недолго горевавшая, встретила фронтовика, инженера Илью, и вышла за него. Жили они дружно, двери между комнатами никогда не закрывались.

Павел, уже семнадцатилетний юноша, готовился поступать в кораблестроительный. Маленький Ванятка бегал в школу с соседскими ребятишками.

Этим вечером они собрались за большим столом в комнате у Марфы. Отмечали день рождения Агафьи. Степан играл на гармони, дети плясали. Илья рассказывал фронтовые байки.

После ужина, когда дети угомонились, а мужчины вышли покурить на лестницу, женщины остались вдвоем. Марфа достала из серванта маленькую шкатулку и протянула Агафье.

— Это тебе, — сказала она просто. — С днем рождения.

Агафья открыла шкатулку и ахнула. На бархатной подушечке лежало тоненькое золотое колечко с маленьким, но чистым камешком.

— Марфа… — прошептала она. — Зачем? Это же дорого.

— Это тебе, — повторила Марфа. — Помнишь, в станице, я председателю кольцо свое отдала, чтобы он тебя отпустил? То кольцо я не вернула. А это… это новое. Я копила. Носи на здоровье.

Агафья покачала головой, на глазах у нее выступили слезы.

— А это, — она полезла в карман своего старенького платья и достала такой же сверточек, перевязанный бечевкой. — А это тебе. Я тоже копила. С получки откладывала.

Марфа развернула и увидела простенький серебряный кулончик на цепочке.

— Глупая, — улыбнулась она, но голос ее дрогнул. — Зачем? У меня же…

— Знаю, — перебила Агафья. — У тебя теперь все есть. Но это от меня. Чтобы помнила.

Марфа надела кулон и обняла подругу.

— Я и так не забуду, — прошептала она. — Никогда.

За окном шумел большой город, залечивающий раны. Где-то далеко, на Кубани, цвели сады и текла тихая река. Но это было уже в другой жизни.

А в этой жизни две женщины — бывшая доярка и бывшая учительница — сидели обнявшись за столом в коммунальной квартире, и прошлое с его болью и ужасом отступало перед простым человеческим теплом.

— Спасибо тебе, Агаша, — сказала Марфа, глядя в окно на огни города. — За все спасибо.

— И тебе спасибо, Марфуша, — ответила Агафья. — За то, что есть ты. За то, что мы вместе.

И до самой старости, до седых волос и морщин, они оставались самыми близкими людьми. Вместе встречали праздники, вместе нянчили внуков, вместе плакали и смеялись. А когда одной из них становилось тяжело, другая всегда оказывалась рядом, готовая поддержать, как тогда, в холодной землянке, в далеком сорок третьем.

Так и прошли их жизни — рука об руку, через огонь и воду, через потери и обретения, сохранив в сердцах ту самую главную ценность, о которой когда-то сказала простая казачка Агафья: человечность.