Антонина Петровна стояла посреди кухни и смотрела на листок, который дрожал в её руках. Ордер на заселение в общежитие. Дата — август. А на дворе был январь.

Пять месяцев. Пять месяцев враньё.

Она медленно опустилась на табурет и вспомнила, с чего всё началось.

В тот августовский вечер она стояла у кассы супермаркета и с тоской смотрела на ленту, по которой ползла палка сырокопчёной колбасы. «Брауншвейгская». Дорогая, зараза. Девятьсот рублей, и это ещё по акции. Раньше она такую роскошь позволяла себе только по праздникам.

А теперь придётся брать чаще. Дома ждал Пашенька.

Племянник, сын младшей сестры, должен был пожить у неё совсем недолго.

— Тонь, ну войди в положение, — щебетала в трубку сестра Галина неделю назад. — Мальчик поступил, гордость наша! Общежитие дадут через месяц, там ремонт какой-то или распределение, я не поняла. Пусть у тебя перекантуется? Он тихий, ты его и не заметишь. Книжку будет читать да учиться.

Антонина тогда вздохнула. Жила она одна в двухкомнатной квартире, которую выстрадала, выплатила и отмыла до блеска. Дети давно разъехались — сын в Питере, дочь в Краснодаре. Муж, царствие небесное, пять лет как покинул этот мир, оставив после себя продавленный диван и тихую, размеренную жизнь. Антонина к этой тишине привыкла. Полюбила даже.

— Ну, если на месяц… — неуверенно протянула она. — Только у меня, Галь, ты знаешь, режим. Я в девять уже сплю.

— Да какой режим! — перебила сестра. — Он мышка! Тень! Ещё и в магазин тебе сходит, сумки тяжёлые таскать не придётся.

«Мышка» приехала с двумя огромными баулами и ноутбуком. Паше было девятнадцать, ростом он вымахал под метр девяносто, а размер ноги имел сорок пятый. Когда его кроссовки встали в прихожей, Антонине показалось, что они заняли всё свободное пространство, вытеснив её аккуратные тапочки в угол.

Первую неделю Паша действительно был тихим. Сидел в телефоне, бурчал «здрасьте» и «спасибо». Антонина даже умилилась: вот ведь, хороший мальчик, не зря Галя хвалила. Она на радостях напекла пирогов с капустой, нажарила котлет.

— Кушай, Павлик, кушай, тебе силы нужны, учёба — дело серьёзное, — приговаривала она, глядя, как исчезают с тарелки котлеты. Одна, вторая, третья… Пятая.

Павлик ел молча, быстро, почти не жуя. Как удав.

К концу первого месяца идиллия начала давать трещины.

— Тёть Тонь, а у нас что, сыр закончился? — спросил как-то Паша, заглядывая в холодильник.

Антонина, которая только пришла с работы — она трудилась бухгалтером в строительной фирме и цифры любила куда больше, чем сюрпризы, — замерла.

— Как закончился? Я же позавчера кусок брала. «Российский», полкило.

— Ну так я бутерброды делал. Утром. И вечером.

Антонина подошла к холодильнику. Пусто. Ни сыра, ни масла, ни батона. Только сиротливая банка горчицы и кастрюля с остатками гречки.

— Паша, — осторожно начала она, — а ты в магазин ходил? Мама тебе деньги присылает?

Паша, не отрываясь от экрана смартфона, пожал плечами:

— Мама присылает на проезд и на обеды в универе. А продукты же вы покупаете. Вы же сказали — живи как дома.

Антонина поперхнулась воздухом. Сказала. Язык мой — враг мой. Но «как дома» в её понимании означало не чувствовать себя гостем. А не «съедать всё, что не приколочено».

Она промолчала. Родная кровь всё-таки. Неудобно куском хлеба попрекать.

Прошёл второй месяц. Про общежитие Паша не заговаривал. Галина по телефону тему тоже обходила стороной:

— Ой, Тонь, там такая неразбериха в деканате, говорят, мест нет пока. Ну он же тебе не мешает? Я ему сказала — веди себя хорошо!

Паша вёл себя «хорошо» по-своему.

Он перестал закрывать дверь в туалет. Нет, не нараспашку, но оставлял щель. Антонина, проходя мимо, каждый раз вздрагивала.

— Паш, ну закрывай ты дверь! — не выдержала она однажды.

— Да там душно, тёть Тонь, вентиляция у вас слабая, — парировал племянник, выходя с телефоном в руках.

Потом появилась проблема ванной. Антонина привыкла, что там у неё идеальный порядок. Баночки по росту, полотенца по цвету. Паша внёс в этот маленький храм чистоты хаос. Его мокрое полотенце вечно валялось комом на стиральной машине, а на бортике ванной оставались следы пены и сбритая щетина. Мелкая, чёрная, как молотый перец.

Антонина молча смывала её душем, стиснув зубы.

— Паша, смывай за собой, пожалуйста.

— А я смывал! Это, наверное, из трубы обратно лезет, — невинно хлопал глазами племянник.

Она знала, что врёт. Он знал, что она знает. И обоим было всё равно.

Но настоящим испытанием стал телевизор. Антонина вечерами любила посмотреть старые фильмы или новости — тихонько, на громкости «двенадцать». Паша же, приходя с пар, врубал в своей комнате — бывшей гостиной — что-то бухающее и стреляющее. Или, если выбирался на кухню, включал кухонный телевизор на полную.

— Сделайте потише, тёть Тонь, я сосредоточиться не могу, — заявил он как-то вечером, когда Антонина смотрела передачу про сад и огород.

Она опешила.

— Паша, это моя квартира. И мой телевизор.

— Ну я же учусь! У меня сессия на носу! Вам что, жалко? Вы всё равно на ходу засыпаете.

Антонина тогда выключила телевизор и ушла в свою комнату. Руки не слушались — пальцы мелко подрагивали. Хотелось позвонить Гале и высказать всё, но воспитание не позволяло. «Потерплю, — думала она. — Ещё немного. Дадут же ему эту общагу».

А потом случилась история с колбасой.

Антонина ждала премию. Небольшую, квартальную, но приятную — двенадцать тысяч. Решила себя побаловать. Купила ту самую «Брауншвейгскую», баночку красной икры по акции и хороший зерновой кофе. Спрятала всё в холодильник, на дальнюю полку. Мечтала, как утром в субботу встанет пораньше, сварит кофе, сделает бутерброд, сядет у окна…

Утром в субботу её разбудил грохот на кухне. Было семь часов.

На кухне сидел Паша и какая-то девушка. Девушка была в футболке Паши, растрёпанная и сонная.

— О, тёть Тонь, доброе утро! — Паша был непривычно бодр. — А мы тут позавтракать решили. Познакомьтесь, это Лена.

Лена вяло кивнула и откусила бутерброд.

Антонина посмотрела на стол. Там лежала шкурка от «Брауншвейгской». Вся. От целой палки. И пустая баночка из-под икры, в которой сиротливо торчала чайная ложка.

— Вы… вы всё съели? — тихо спросила она.

— Ну да, проголодались, — Паша потянулся. — Вкусная колбаса, кстати. Только жирновата. Мы ещё кофе ваш сварили, ничего?

Лена прихлёбывала кофе из любимой чашки Антонины. Из тонкого фарфора с незабудками, который доставался только по праздникам.

— Это моя чашка, — сказала Антонина деревянным голосом.

— Да? Ой, извините, я не знала, она просто стояла, — Лена равнодушно пожала плечами.

— Паша, выйди на минуту, — попросила Антонина.

Паша нехотя встал и вышел в коридор.

— Ты почему привёл девушку без спроса? И почему вы съели мои продукты? Я их для себя покупала! На премию!

— Тёть Тонь, ну вы чего начинаете? — Паша скривился. — Дело молодое. Мы поздно пришли, не будить же вас было. А продукты… Ну, я маме скажу, она переведёт вам тысячу. Что вы из-за еды скандал устраиваете? Мелочно как-то. Не по-родственному.

— Не по-родственному? — Антонина почувствовала, как кровь приливает к лицу. — А жить у меня пять месяцев бесплатно — это по-родственному? Съедать мои продукты, не покупать даже хлеба, приводить гостей, оставлять грязь в ванной — это по-родственному?

— Вы меня куском попрекаете? — Паша сузил глаза. — Мама говорила, что вы изменились после смерти дяди Коли, но я не думал, что настолько. Вам жалко угла для родного племянника? У вас же две комнаты! Одна всё равно пустует!

Антонина задохнулась. Она хотела сказать многое — про то, как платила за эту квартиру пятнадцать лет, как экономила на себе, как мечтала о спокойной старости. Но просто махнула рукой и ушла к себе. Закрыла дверь на защёлку.

Слышала, как они на кухне хихикали, как звенела посуда. Потом хлопнула входная дверь — ушли.

Антонина села на кровать. Слёзы текли сами — горячие, злые. От обиды, от бессилия. От того, что её уютный, выстраданный мир был растоптан грязными кроссовками сорок пятого размера.

Вечером она позвонила Галине.

— Галя, забери его. Или пусть переезжает в общежитие. Я больше не могу. Он привёл девушку, они съели всё, что я купила, он хамит…

— Тоня! — голос сестры зазвенел металлом. — Ты что такое говоришь? Какую девушку? Паша сказал, они просто к семинару готовились! А то, что поели — так растущий организм! Тебе что, куска колбасы для родной крови жалко? Ты же одна живёшь, куда тебе деньги девать? В гроб с собой не заберёшь!

— Галя, имей совесть. Он живёт пять месяцев. Бесплатно. Я ни копейки не взяла.

— Так он же не чужой! Свои люди, сочтёмся! И вообще, не выдумывай. Какое общежитие? Там условия ужасные, тараканы, в комнате шесть человек! Я не отдам туда ребёнка! У него тонкая душевная организация!

— А у меня? У меня какая организация?

— А ты, Тоня, всегда эгоисткой была, — отрезала сестра. — Мужа в могилу свела своими придирками, теперь за племянника взялась. Пусть живёт, пока диплом не получит. Тебе же веселее, хоть живая душа в доме. Всё, мне некогда, сериал начинается.

И бросила трубку.

Антонина смотрела на телефон. «Эгоистка». «Мужа свела».

Коля умер от инфаркта. Скоропостижно, во сне. При чём тут она? Тридцать лет прожили душа в душу. А теперь, оказывается, она его «свела».

В этот момент в замке завозился ключ. Вернулся Паша.

— Тёть Тонь, там суп есть? А то мы с Ленкой в кино ходили, проголодались! — крикнул он с порога, не разуваясь пройдя на кухню.

Грязные следы протянулись по светлому ламинату.

Антонина вышла в коридор.

— Паша, разуйся. И вымой за собой пол.

— Да ладно, высохнет — само отвалится, — отмахнулся он, гремя кастрюлями. — Так, супа нет? Вы что, не готовили?

— Не готовила.

— А что есть?

— Ничего.

Паша выглянул из кухни, недовольный.

— Ну вы даёте. Ладно, пельмени сварю. Где они?

— В магазине, Паша. В магазине.

Он посмотрел на неё как на сумасшедшую, хмыкнул, обулся и хлопнул дверью.

Антонина пошла на кухню. На столе — крошки, кольца от чашек. В раковине — гора немытой посуды.

Она начала мыть тарелку и вдруг заметила на полу какой-то листок. Видимо, Паша выронил из рюкзака.

Она подняла его. Это был ордер. На заселение в общежитие.

«Студент Смирнов П.А. распределён в комнату 305…»

Дата — август.

Антонина перечитала бумагу дважды. Значит, место было. С самого начала. С первого дня.

Она вспомнила слова сестры: «Какое общежитие? Там тараканы!»

Они сговорились. Галина решила обеспечить сыну комфортную жизнь за счёт сестры. А Паша просто пользовался. Ему было удобно. Тепло, сыто, бесплатно. И убирают за ним. И готовят.

«Тётка потерпит».

Антонина аккуратно положила листок на стол. Внутри что-то щёлкнуло. Тихо, но окончательно. Словно перегорел предохранитель, который пять месяцев отвечал за терпение.

Она посмотрела на часы. Восемь вечера. Паша ушёл за пельменями, но зная его привычки, зависнет с друзьями или с Леной часа на два-три.

Антонина пошла в прихожую. Достала из кладовки большие чёрные мешки для мусора. Плотные, на сто двадцать литров.

Зашла в комнату Паши.

Там пахло несвежими носками и дешёвым дезодорантом. Кровать не заправлена третью неделю, на полу — горы одежды вперемешку с фантиками. На столе — ноутбук, зарядки, какие-то бумаги.

Антонина действовала методично, без суеты.

В первый мешок полетела одежда. Комом. Джинсы, футболки, носки. Она не разбирала, где чистое, где грязное.

Во второй — обувь. Кроссовки, ботинки, тапки.

В третий — всё со стола. Тетради, учебники, ручки. Ноутбук положила аккуратно, сверху — всё-таки чужое имущество, портить она не собиралась. Зарядки скрутила и туда же.

В ванной сгребла с полки его бритву, пену, зубную щётку. Бросила в пакет с одеждой.

Через сорок минут в прихожей стояли четыре набитых мешка и рюкзак.

Антонина вытащила их на лестничную площадку. Поставила аккуратно у двери.

Вернулась. Закрыла дверь.

Достала из ящика с инструментами новую сердцевину для замка. Купила её ещё месяц назад, когда старый механизм начал заедать, но всё руки не доходили поменять. Муж когда-то научил её обращаться с отвёрткой. «В жизни всё пригодится», — говорил он.

Пригодилось.

Старая личинка вышла легко. Новая встала как родная. Щёлк-щёлк. Работает мягко, плавно.

Антонина закрыла дверь на все обороты. Накинула цепочку.

Сердце билось ровно. Удивительно ровно.

Она вернулась на кухню. Вымыла пол. Протёрла стол. Выбросила мусор.

Достала из тайника за крупами маленькую шоколадку. Налила себе чаю — свежего, с бергамотом.

Села у окна. На улице темно, горят фонари, первый снег кружится в их свете.

В дверь позвонили. Настойчиво, требовательно.

Потом застучали.

— Тёть Тонь! Откройте! Ключ не подходит! Тёть Тонь! Вы дома?

Антонина сделала глоток чая. Вкусно. Давно не было так вкусно.

Телефон на столе зажужжал. «Племянник Паша».

Она сбросила.

Звонок повторился. Потом затрезвонил стационарный телефон. Потом снова мобильный. «Сестра Галя».

Антонина отключила звук. Перевернула телефон экраном вниз.

Стук в дверь стал громче.

— Тёть Тонь! Вы что, спите?! Откройте! Я вещи свои вижу! Что за шутки?!

«Шутки», — усмехнулась Антонина.

Она откусила шоколад. Горький, с миндалём. Самый любимый.

За дверью Паша начал кому-то звонить.

— Мам, она дверь не открывает! Замок сменила! Вещи выставила! Да откуда я знаю почему?! Мам, сделай что-нибудь!

Антонина встала, подошла к выключателю и погасила свет на кухне.

Теперь в квартире было темно и тихо. Идеально тихо.

Она прошла в спальню, расправила постель. Свежее, чуть хрустящее бельё. Никаких чужих запахов.

За дверью ещё продолжались страсти. Угрозы, мольбы, потом удары в дверь. Соседка из тридцать седьмой, баба Вера, вышла на шум.

— А ну прекрати хулиганить! Полицию вызову! — заголосила она. — Ишь, наркоман, ломится в чужую квартиру!

— Да я тут живу! Я Паша! — орал племянник.

— Ничего не знаю! Тоня женщина порядочная, одна живёт! А ну пошёл отсюда!

Антонина улыбнулась в подушку. Спасибо, баба Вера. Спасибо.

Через полчаса всё стихло. Видимо, ушёл. С мешками, в ночь, в январский мороз. Наверное, к Лене. Или на вокзал. Или в ту самую общагу, где тараканы и шесть человек в комнате. Не маленький, разберётся.

Телефон снова засветился в темноте. Сообщение от Гали: «Ты пожалеешь! Родную кровь на улицу! Чтоб тебе так в старости стакан воды никто не подал! Совести у тебя нет!»

Антонина прочитала до конца. Потом зашла в настройки и заблокировала номер. И Пашин тоже.

— Совести нет, — прошептала она в темноту. — Зато колбаса теперь будет моя. И тишина.

Перевернулась на другой бок, укуталась в одеяло и впервые за эти месяцы уснула мгновенно. Без таблеток, без тревожных мыслей. Завтра воскресенье. Она пойдёт в магазин и купит себе красной рыбы. И никто — слышите? — никто не посмеет её съесть.

Утром она действительно пошла в магазин. Купила двести грамм форели — слабосолёной, нежной. Хлеб цельнозерновой. Масло сливочное, настоящее.

Вернулась домой. В подъезде было чисто. Мешков не было — забрал. Только у коврика валялась смятая бумажка. Записка.

Антонина подняла. Корявым Пашиным почерком: «Вы мне должны за моральный ущерб и за такси до Ленки. Мама с вами судиться будет».

Антонина скомкала записку и опустила в мусоропровод.

Дома накрыла на стол. Красивая льняная салфетка, фарфоровая тарелка, нож, вилка. Сделала бутерброд. Щедрый слой масла, толстый ломоть рыбы.

Откусила.

Вкусно. Божественно.

Взгляд упал на угол кухни, где раньше стояли Пашины протеиновые банки — он и их заставлял покупать, «для мышечной массы». Теперь там было пусто. Чисто.

Антонина почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от чая, не от еды. От свободы.

Она — хозяйка. Своей жизни. Своей квартиры. Своего холодильника.

И если кому-то это кажется эгоизмом — пусть. Она больше не обязана никому объяснять, почему хочет есть свою колбасу в своём доме.

Доела бутерброд. Вымыла тарелку — сразу, не откладывая. Вытерла насухо, поставила в шкаф.

Жизнь налаживалась.

В дверь позвонили. Коротко, деликатно.

Антонина напряглась. Вернулся? Или полиция?

Посмотрела в глазок. На площадке стоял сосед из тридцать пятой, Михаил Семёнович. Вдовец, тихий, интеллигентный. В руках — дрель.

— Тоня, ты неделю назад просила полочку в ванной закрепить, — прогудел он через дверь. — Я свободен, могу сейчас.

Антонина выдохнула. Открыла.

— Заходи, Миша. Чаю хочешь? С рыбой бутерброд сделаю.

Михаил Семёнович улыбнулся:

— С рыбой? Хочу. А то моя невестка опять всю семью на диету посадила. Одними салатами кормит, когда в гости приезжаю.

Антонина рассмеялась. Легко, звонко — сама удивилась этому смеху.

Она знала, что Галина ещё будет звонить с чужих номеров, проклинать и жаловаться всем родственникам. Что Паша будет писать гадости в интернете. Что двоюродные тётки, возможно, осудят.

Но сейчас, глядя, как Михаил Семёнович с явным удовольствием ест бутерброд, аккуратно придерживая ладонь под подбородком, чтобы не накрошить, Антонина понимала: она всё сделала правильно.

Абсолютно правильно.

— Хорошая рыба, Тонь, — сказал он, прожевав. — Сама солила?

— Сама купила, — улыбнулась она. — Для себя.

И в этом «для себя» было больше смысла, чем в тысяче слов.