— Закрытый перелом латеральной лодыжки. Без смещения, к счастью, так что операция не нужна, но гипс на шесть недель, и строгий постельный режим. Ногу беречь как зеницу ока, наступать категорически запрещено.

Врач-травматолог, грузный мужчина с усами и взглядом человека, который видел всё, захлопнул карту.

Я стояла у кушетки, на которой сидела моя свекровь, Нина Петровна. Её нога, упакованная в свежий, ещё влажный гипс, казалась огромной. Сама Нина Петровна, обычно строгая, сейчас выглядела маленькой и немного испуганной, январский гололёд не щадит никого.

— Ну всё, приехали, — выдохнула я, мысленно перекраивая свой график на месяц вперед. — Нина Петровна, не переживайте. Сейчас Серёжа подъедет, спустим вас к машине. Я уже договорилась на работе, буду брать отгулы. Утром буду к вам заскакивать, кашу варить, в обед — суп в термосе, вечером — уборка и гигиена, справимся.

Я говорила быстро, по-деловому, включая привычный режим «белки в колесе», привыкла всё тащить на себе. Муж работает, у него проекты, дедлайны и важные совещания, на которых они по два часа пьют кофе. Дети — школа, кружки, сопли. Дом — на мне, ещё одна задача? Ладно, потеснимся, впихнем в расписание.

Нина Петровна подняла на меня глаза. В них вдруг мелькнула та самая искра, которую боялись ученики 9 «Б» класса, когда не выучили «Войну и мир».

— Нет, Анечка.

— Что нет? — я застыла с телефоном в руке.

— Ты ко мне ездить не будешь. У тебя двое детей, работа и муж, который не знает, где в доме лежат чистые наволочки, ты и так на пределе. Я вижу, Аня, у тебя синяки под глазами темнее, чем моя юбка.

— А кто тогда? — растерялась я. — Сиделку нанять? Нина Петровна, это дорого, но если мы кредит…

— Не надо сиделку, у меня сын есть.

— Серёжа? — я чуть не уронила сумку. — Нина Петровна, вы шутите? Серёжа считает, что пыль исчезает сама, если на неё не смотреть. Он же… он же мужчина, ему работать надо.

— Вот пусть и поработает сыном.

В этот момент дверь распахнулась, и влетел мой муж Сергей. В расстегнутом пуховике, румяный с мороза, с выражением героической тревоги на лице.

— Мам! Ты как? Я примчался! Где этот лёд? Я пойду посыплю его реагентами лично!

— Успокойся, Серёжа, — осадила его мать. — Лёд растает, а вот гипс — это надолго. Слушай мою команду, Аня к нам не ездит, у неё своих забот полон рот, ухаживать за мной будешь ты.

— Я? — Сергей моргнул.

— Ты. Возьмешь отпуск, у тебя накопилось за два года, я знаю. Переедешь ко мне на недельку-другую, будем с тобой… наверстывать общение, как в детстве.

Я ждала, что Сергей начнёт сопротивляться, скажет про проекты, про то, что он не умеет, что это «не мужское дело». Но он вдруг расправил плечи, в его глазах зажглось что-то такое… мальчишеское. Мама в него верит! Мама доверила ему свою жизнь!

— Да без проблем, мам! — он махнул рукой. — Что я, родную мать не выхожу? Подумаешь — суп сварить да таблетки подать, мы ж инженеры, разберёмся. Ань, ты чего напряглась? Расслабься, я все разрулю, одной левой.

Я посмотрела на них, на самоуверенного мужа, который думал, что уход за больным — это чтение книг в кресле-качалке, и на свекровь, которая хитро прищурилась. «Ну-ну, — подумала я. — Операция «Ы» начинается, даю ему два дня».

День первый

Сергей собрался основательно. В чемодан полетели: ноутбук, «буду работать удалённо, пока мама спит», игровая приставка, «ну, скучно же будет вечерами», три футболки и почему-то парадный костюм.

— Не скучай, Анюта! — он чмокнул меня в щёку. — Я на спецзадании.

Он приехал к матери в десять утра, квартира Нины Петровны встретила его тишиной и запахом лекарств. Нога у мамы болела — обезболивающее действовало, но ноющая боль не отпускала, поэтому командовала она с дивана, не вставая.

— Располагайся, сынок. Ноутбук пока не доставай, сначала завтрак.

— Легко! Что будешь? Бутерброды?

— Сережа, я лежу. Мне нужно жидкое, свари мне овсянку на воде, но с маслом и пожалуйста, пожиже.

— Овсянку? — Сергей нахмурился. — Это ту, что в коробке?

— Ту, что крупа, Серёжа, геркулес. Варить пятнадцать минут, постоянно помешивая и соли щепотку.

Сергей пошёл на кухню, чувствовал себя уверенно, что сложного в каше? Вода, крупа, огонь.

Через двадцать минут он принёс тарелку, выглядело это… концептуально. Серая, густая масса, похожая на застывающий бетон, в котором плавали комки.

— Вуаля! — гордо сказал он.

Нина Петровна посмотрела на кашу, потом на сына. Могла бы сказать: «Это гадость», но она была педагогом.

— Спасибо, сынок, — и взяла ложку.

Съела три ложки, Сергей видел, как она деликатно морщится.

— Немного… густовато, — заметила она мягко. — В следующий раз воды лей больше. А теперь, Серёжа, самое главное, мне нужно в туалет.

Улыбка сползла с лица Сергея, вдруг осознал масштаб трагедии.

— Давай, мам, я помогу.

Этот поход, пять метров по коридору, занял пятнадцать минут. Сергей взмок, не знал, как её взять, под руку? Под мышку? Костыли разъезжались на ламинате.

— Осторожно, Серёжа! Не тяни! Ногу береги! — охала мама.

Когда он, наконец, усадил её обратно на диван, у него дрожали руки, рубашка прилипла к спине.

— Фух… — выдохнул он.

— Молодец, — сказала мама, бледная от напряжения. — А теперь, сынок, протри пыль на шкафу, у меня от неё в носу свербит, чихать больно — в ногу отдает.

К вечеру первого дня Сергей не открыл ноутбук ни разу, сбегал в аптеку, сварил суп из пакета, который убежал и залил плиту, помыл пол в коридоре, потому что там наследили костылями.

Лёг на раскладушку и вырубился, даже не почистив зубы.

День третий

Втянуться не получалось, быт затягивал. Оказалось, что домашние дела имеют свойство не заканчиваться. Только ты помыл посуду — она снова грязная, только ты убрал крошки — они снова на столе.

Нина Петровна не капризничала, а просто… руководила процессом выздоровления.

— Серёжа, шторы серые, мне темно, пыль на них. Сними, постирай.

— Мам, зачем шторы?! Ты же лежишь!

— Я лежу и дышу этой пылью, снимай.

Сергей, стоя на стремянке, позвонил мне.

— Ань… — голос у него был такой, будто он звонит из окопа. — Ань, спасай, как включать стиралку на «деликатный режим»? Тут миллион кнопок! Иероглифы какие-то!

— Серёжа, там все по-русски написано, — вздохнула я. — Крутилку на значок «цветок», 30 градусов.

— А порошок? В какой отсек?

— В левый, Серёжа!

— Ань… может, ты приедешь? Хоть суп сваришь? Я не могу больше этот «Роллтон» есть, у мамы изжога, а я готовить не успеваю! Она меня загоняла: поправь подушку, дай воды, почитай Пушкина. Я инженер, Аня! Я мосты проектирую, а не подушки взбиваю!

Я села обратно, свекровь вела свою игру.

— Серёж, — сказала я в трубку. — Я не могу, у меня отчёт и Тёмка кашляет, не хочу маму заразить. Ты уж сам, ты же обещал, одной левой.

Сергей замолчал, посопел.

— Ладно, понял, отбой.

День четвертый

Вечер. В квартире тихо, Сергей сидел на кухне, перед ним стояла гора немытой посуды, в раковине плавала жирная сковорода. Ел холодную котлету, купленную в кулинарии, посмотрел на свои руки, кожа на пальцах скукожилась и шелушилась от воды. Спина ныла так, будто он разгружал вагоны, а ведь он просто сидел дома.

И тут в его инженерном мозгу что-то щёлкнуло, «Аня делает это каждый день, десять лет. Приходит с работы, готовит, моет, проверяет уроки, стирает шторы. И я прихожу и спрашиваю: «А чё так пыльно?» или «А где ужин?», и она никогда не жалуется, а я за четыре дня сломался».

Ему стало стыдно, встал, вымыл руки, намазал их маминым кремом, и пошёл в комнату.

Нина Петровна не спала.

— Мам… — тихо сказал Сергей. — Я устал.

Он сел на край кровати.

— Я не знал, что это так… выматывает, думал, вы с Аней преувеличиваете, что там делать-то? Кнопки нажимай, а я… я за четыре дня сдох, ни строчки кода не написал.

Нина Петровна улыбнулась, погладила его по руке.

— Знаю, Серёжа, я тебя растила так же, и Аня твоя так живёт. Просто труд любви — он невидимый, пока сам не попробуешь. Мы, женщины, делаем вид, что это легко, чтобы вас, мужчин, не пугать. А на самом деле… это работа без выходных.

Сергей сжал её руку.

— Прости меня, мам. И за овсянку эту цементную, и за то, что редко приезжал, что Аню не ценил.

— Ничего, — она сжала его ладонь. — Ты у меня умный, поймешь.

— Я уже понял, — твердо сказал он. — И знаю, что делать, я ж инженер, должен оптимизировать процесс. У меня есть заначка, копил на новый игровой ноут, хотел мощный брать… Но к чёрту ноут, есть вещи поважнее.

День пятый

На следующее утро Нина Петровна проснулась от странного жужжания. В комнату въехал робот-пылесос.

— Доброе утро, мам! — Сергей вошёл в комнату, бритый, в чистой футболке, в руках был поднос. На подносе стояла тарелка с красивой, рассыпчатой гречкой, паровая котлета и салат.

— Это что? — удивилась мама. — Ты научился готовить за ночь?

— Нет, это доставка, «Здоровое питание». Заказал тебе рацион на две недели. Вкусно, полезно, и калории посчитаны. Дороговато, конечно, но оно того стоит.

— А пылесос? Он же в коврах запутается!

— Не запутается, я полчаса приложение настраивал, карту строил. Ковры твои свернул в рулон пока, чтобы ему ездить проще было. Пусть работает, у него аккумуляторы железные.

В дверь позвонили.

— Кто там? — испугалась Нина Петровна.

— Это Елена Викторовна, сиделка с медицинским образованием. Врач в травмпункте контакт дал, еле уговорил, она будет приходить на два часа: делать уколы, помогать тебе искупаться, менять белье. Чтобы тебе не было больно, а мне — страшно, что я тебя уроню.

Сергей сел в кресло, достал книгу, томик Чехова.

— А я, мам, буду делать то, что робот и сиделка не могут, с тобой разговаривать и читать. Мы же хотели как в детстве? Я все деньги из копилки выгреб, но зато теперь у нас система работает.

Открыл книгу.

— «Дама с собачкой», помнишь?

Нина Петровна смотрела на сына, на робота, жужжащего в углу, на вкусный завтрак, и по щеке скатилась слеза.

— Ты у меня вырос, Сережа. Не ноутом единым, значит…

— Давно пора было, — усмехнулся он.

Неделя спустя. Возвращение блудного мужа

В воскресенье вечером дверь нашей квартиры открылась. Я ждала его, приготовила ужин, думала, придёт злой, уставший, будет ныть и требовать массаж. Сергей вошел, в руках у него был огромный букет тюльпанов, зимой!

— Это тебе, — он сунул мне цветы.

— За что? Праздник какой-то?

— Нет, просто так, за то, что ты героиня.

Прошёл на кухню, поставил на стол большую коробку.

— А это что?

— Это посудомойка, настольная. Знаю, у нас места мало, но я замерил — эта влезет идеально. Завтра мастер придет, подключит.

— Серёжа… — я ахнула. — Она же дорогая! Ты же на компьютер копил…

— К чёрту компьютер, Ань. Я посмотрел на свои руки после недели мытья посуды у мамы… не хочу, чтобы у тебя такие были. Ты мне живая нужна, а не загнанная, хватит тебе руками в воде плескаться.

Я стояла, прижимая тюльпаны, и не верила своим глазам. Мой муж, который считал, что посуду помыть две минуты, потратил свою заначку на мой комфорт?

Подошел ко мне и обнял, крепко-крепко.

— Ань… Я бы сдох так жить каждый день, честно. Прости, что я был слепым, думал, ты дома отдыхаешь, а это… это передовая.

— Ты справился с мамой? — спросила я тихо, уткнувшись ему в плечо.

— Справился, там теперь система работает. Клининг, доставка, сиделка, я всё организовал. Деньги — дело наживное, заработаю ещё, а маму надо беречь, и тебя.

Через месяц мы приехали снимать гипс. Квартира Нины Петровны сияла, робот-пылесос, которого мама назвала Кузей, мирно стоял на зарядке. Свекровь, опираясь на трость, сидела в кресле, Сергей гордо рассказывал врачу, как наладил быт. Врач кивал: «Правильно, покой и питание — залог успеха».

Пока Сергей ходил оформлять выписку, свекровь поманила меня пальцем.

— Ну как, Анечка? — спросила она шёпотом, и в глазах её прыгали те самые «педагогические» чёртики. — Сдал экзамен?

— На отлично, мам, — улыбнулась я. — Экстерном. Посудомойку купил, представляете?

— Ну вот и славно, а то ишь, расслабились мужики, иногда им полезно в наши тапки встать.

— Полезно, — согласилась я. — Только ногу ломать для этого не обязательно в следующий раз, ладно?

— Постараюсь, — подмигнула она. — Но метод-то рабочий!

Мы вышли из больницы, Сергей шёл посередине, поддерживая маму с одной стороны и держа меня за руку с другой. Шёл уверенно, как мужчина, который знает цену заботе, и который понял, что самый тяжёлый труд — это тот, который делается с любовью и незаметно, но теперь он его замечал, и это было главное.