На работе премию зажали. Елисей говорит, хоть на даче у мамы отъедимся натуральным. В городе сейчас всё как из пластика. Я там вам пару пустых баулов привезу, а то наши порвались. Смородина поспела?
— Поспела, Эмиля. Ветви до земли.
— Прелесть! Ну всё, до завтра. Мы голодные приедем, не завтракаем даже! Ждите!
Вызов завершился.
Серафима положила телефон на клеенку. В груди ворочалось неприятное, тянущее чувство. Она встала, подошла к холодильнику и открыла дверцу. Посмотрела на свинину. На контейнеры с заготовками для салатов. На колбасную нарезку.
Она достала мясо. Аккуратно завернула его в дополнительный пакет. Свинина отправилась глубоко в морозильную камеру. Следом туда же полетела форель и сыр. Овощи перекочевали в нижний, скрытый ящик.
На следующий день ровно в два часа дня у калитки засигналили.
Елисей зашел первым, шумно топая пыльными кроссовками по чистым половикам в прихожей. Эмилия юркнула следом. Она привычно скинула босоножки и сразу пристроила у обувницы два сложенных синих баула. У одного была надорвана молния.
— Мамуль, с днем рождения!
Елисей сунул Серафиме жидкий букетик из пяти уставших хризантем. Цветы были завернуты в прозрачную хрустящую слюду.
— Держи. Мы там это… голодные просто жуть. Пробки на въезде — обалдеть можно. Жарища в машине, кондиционер не тянет.
— Спасибо, сынок.
Серафима спокойно взяла букет. Она не стала искать вазу. Просто положила цветы на тумбу в прихожей.
— Проходите в комнату. На стол накрыто. Мойте руки.
Они прошли в зал. Елисей с размаху плюхнулся на диван, вытягивая длинные ноги. Эмилия устроилась на стуле у распахнутого окна.
На столе была расстелена нарядная ситцевая скатерть. Посередине стояла одна-единственная большая алюминиевая кастрюля. От нее поднимался густой пар. Вокруг лежали три тарелки, вилки и стояла солонка.
Больше ничего. Ни нарезки, ни огурчиков, ни зелени. Даже корзинки с хлебом не было.
Елисей потер ладони в предвкушении.
— Ну, что тут у нас вкусненького? Мясо по-французски? Или твои фирменные котлеты с пюрешкой?
Он решительно поднял крышку.
Внутри лежал вареный белый рис. Обычный, пустой, абсолютно голый рис. Даже без сливочного масла. Пар от него пах сыростью и пресной крупой.
Елисей так и замер с поднятой крышкой в руке. Эмилия вытянула шею, с любопытством заглядывая в кастрюлю со своего места.
— А…
Елисей моргнул, переводя растерянный взгляд с кастрюли на мать.
— А где всё остальное?
— Что остальное? — невозмутимо спросила Серафима.
Она села на свое место во главе стола и сложила руки на коленях.
— Ну… мясо. Салаты. Закуски какие-то.
Сын обвел глазами пустую ситцевую скатерть.
— Ты же сама вчера по телефону говорила, сосиски не покупать.
— Я сказала, приезжайте так, — ровно ответила мать.
Она смотрела прямо на сына.
— Вы же ко мне на день рождения приехали. Меня поздравить. Вот я и подумала: какая разница, что на столе, если главное — это наше общение. Внимание близких людей. Душевное тепло.
Елисей медленно опустил крышку обратно на кастрюлю. Звук ударившегося металла прозвучал гулко и резко.
Эмилия нервно поправила крабик на затылке.
— Серафима Петровна, вы шутите так?
Невестка натянула на лицо дежурную, насквозь фальшивую улыбку.
— Мы же с дороги. Елисей после смены на заводе, у него спина болит. Мы ехали почти два часа по этой жаре…
— Подустал, я помню, — кивнула Серафима.
Она придвинула к себе пустую тарелку.
— Рис очень полезный. Чистые углеводы, энергия. Ты же сама, Эмиля, вчера жаловалась на химию в магазинах. А тут чистый продукт. Накладывайте, пока горячий.
Елисей резко отодвинулся от стола.
— Мам, что за цирк ты устроила?
Голос сына начал набирать обороты. Он покраснел, на шее проступила вена.
— У тебя полный огород еды! У тебя погреб банками забит под завязку! Я сам эти полки колотил в прошлом году. И ты нам на праздник пустой рис ставишь? Тебе куска мяса жалко для родного сына?
— Огород там.
Серафима лениво махнула рукой в сторону окна. Она даже не повысила голос.
— Погреб под полом. А здесь стол. Вы же не в столовую приехали, в конце концов. Вы к матери приехали.
— Да при чем тут столовая! — вспылил Елисей.
Он подскочил с дивана и заходил по комнате.
— Мы ехали по пробкам! У нас ипотека каждый месяц по ползарплаты сжирает. Мы экономим на всем, одежду себе купить нормально не можем. Я пашу как проклятый. А ты нас пустым рисом кормишь?
— Мне не жалко мяса, Елисей.
Серафима взяла большую ложку и положила себе в тарелку белую горку.
— Просто я устала быть вашей бесплатной продуктовой базой.
Слова прозвучали тихо, без надрыва, но Елисей сразу осекся. Эмилия пошла красными пятнами и сцепила пальцы на коленях.
— Вы приезжаете раз в две недели, — продолжила Серафима.
Она щедро посыпала рис солью из маленькой солонки.
— Заходите в дом ровно на двадцать минут. Берете набитые пакеты, жалуетесь на пробки, на жару, на цены и уезжаете. Ты ни разу за это лето не спросил, не нужно ли мне починить покосившееся крыльцо. Эмиля ни разу не предложила помочь прополоть те самые кабачки, которые она так любит увозить багажниками.
— Я работаю! — огрызнулся сын.
Он остановился напротив матери.
— Я пытаюсь эту чертову квартиру выплатить, чтобы нам на улице не остаться!
— Я тоже работала.
Серафима спокойно отложила солонку в сторону.
— Сорок лет стажа. А теперь я на пенсии. И этот огород я сажала для себя. Чтобы на свежем воздухе возиться, чтобы свои огурчики к столу были. А не для того, чтобы обеспечивать два взрослых лба бесплатными продуктами на две недели вперед.
— Значит, мы вам в тягость.
Эмилия скривила накрашенный рот. Она уставилась на свекровь исподлобья.
— Мы к вам со всей душой, переживаем, едем по жаре. А вы считаете, что мы вас объедаем? Бедную пенсионерку? Елисей, пошли отсюда. Нам тут явно не рады.
Она резко встала, едва не опрокинув кухонный стул.
— Идите, — легко согласилась Серафима.
Она взяла вилку.
— Сумки свои пустые у обувницы только заберите. А то в прошлый раз оставили, место занимают.
Елисей тяжело дышал. Он смотрел на мать, словно видел ее впервые в жизни. Привычная, удобная мама, которая всегда суетилась с баночками, пакетиками и пирожками, вдруг бесследно исчезла. На ее месте сидела совершенно чужая, спокойная женщина перед кастрюлей с пресным рисом.
— Классно, мам. Просто отлично.
Он бросил эти слова сквозь зубы.
— Спасибо за праздник. Удружила.
Елисей развернулся и быстро вышел в прихожую. Эмилия торопливо метнулась за ним. В коридоре никто не стал задерживаться для долгих прощаний. Серафима слышала только пыхтение сына и шорох одежды. Они торопливо обувались.
— Пакеты! — громко напомнила Серафима из комнаты, не отрываясь от своей тарелки.
— Себе оставьте! Под вашу смородину!
Эмилия крикнула это уже от порога.
Стукнула входная дверь. Через минуту за окном взревел мотор, и кроссовер резко рванул с места, с силой раскидывая колесами мелкий гравий.
Серафима осталась одна в тихой, нагретой солнцем комнате.
Она посмотрела в сторону прихожей. Дешевый букет хризантем сиротливо лежал на тумбе, так и не дождавшись воды. Потом перевела взгляд на огром кастрюлю.
Делать было нечего. Она набрала на вилку немного риса, отправила в рот и медленно прожевала. Нормальный рис. Рассыпчатый получился, не слипся.
Ближе к вечеру жара на улице спала. Серафима вышла на крыльцо подышать свежим воздухом и полить цветы в кадках. В прихожей, аккуратно прислоненные к деревянной обувнице, так и остались лежать два пустых синих баула.
Серафима усмехнулась, подцепила их ногой и отодвинула в угол. Завтра отнесет в кладовку. Места они много не занимают, а в хозяйстве пригодятся.
Глава 2. Холодный вечер на теплой даче
Серафима поливала петунии, когда солнце начало лениво скатываться за верхушки старых сосен. В воздухе запахло ночной прохладой и маттиолой. Тишина на участке стояла звенящая, непривычная. Обычно в это время она судорожно паковала сумки, сверяясь со списком Эмилии, и чувствовала себя так, будто сдает важный экзамен суровой комиссии.
Она вернулась в дом. Кастрюля с рисом все еще стояла на столе — немой укор несостоявшемуся празднику. Серафима достала из морозилки тот самый кусок свинины и форель. Переложила их на верхнюю полку холодильника.
— Завтра запеку, — пробормотала она себе под нос. — И позову соседку, Марью Степановну. Посидим по-человечески.
Телефон молчал. Серафима знала, что сейчас в кроссовере, летящем в сторону города, стоит гул от возмущенных голосов. Эмилия наверняка уже расписала в красках «маразм» свекрови всем своим подругам, а Елисей, сжимая руль до белых костяшек, клялся, что ноги его здесь больше не будет.
Она прилегла на диван, открыла книгу, но буквы расплывались. В голове крутились слова сына: «Я пашу как проклятый».
— Все пашут, сынок, — прошептала она в пустоту комнаты. — Только кто-то пашет, чтобы жить, а кто-то — чтобы владеть. И забывает при этом быть человеком.
Глава 3. Неделя тишины
Прошла неделя. Елисей не позвонил ни разу. Обычно по средам он набирал номер, чтобы продиктовать «заказ» на выходные: «Мам, там огурцы не перерасти, и укропа побольше наруби». Теперь в телефоне была тишина.
Серафима жила в свое удовольствие. Она не вставала в пять утра, чтобы бежать на грядки «ради детей». Она полола по чуть-чуть, ровно столько, сколько позволяла спина. Половину кабачков она просто раздала соседям — тем самым, которые помогали ей чинить забор, пока сын был «занят на заводе».
В четверг вечером к калитке подъехала старая «Нива». Из нее вышел сосед, Палыч.
— Петровна, слышь, я тут дрова колол, у меня лишние остались. Тебе на баньку подбросить?
— Ой, Палыч, спасибо. А сколько с меня?
— Да брось ты, — махнул он рукой. — Ты мне в прошлом году малину давала, когда внуки приезжали. Сочтемся.
Серафима улыбнулась. Оказывается, мир не рухнул без «ипотечного» кроссовера сына в её дворе.
Глава 4. Неожиданный визит
В субботу, когда Серафима уже не ждала гостей, у ворот снова послышался звук мотора. Но это был не Елисей. Из такси вышла Эмилия. Одна.
Она выглядела странно. Без привычного высокомерия, в простых джинсах, с опухшими глазами. В руках она несла небольшой пакет из супермаркета.
Серафима вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
— Здравствуй, Эмиля. Какими судьбами?
Невестка дошла до ступенек и остановилась.
— Серафима Петровна… Я тут это… Торт купила. И конфеты. Можно войти?
Они сели на веранде. Рис давно был съеден, на столе стоял свежий чай на травах. Эмилия долго молчала, ковыряя пальцем край скатерти.
— Елисей со мной не разговаривает, — наконец выдавила она. — И с вами не хочет. Злится страшно. Говорит, что вы его предали в самый тяжелый момент.
— А ты как думаешь, Эмиля? — Серафима спокойно налила ей чаю.
— А я… я сначала тоже злилась. Мы ведь правда на эти сумки рассчитывали. В магазине всё такое дорогое, а зарплату задержали. А потом…
Она подняла глаза на свекровь. В них блеснули слезы.
— Мы в понедельник зашли в овощной. Купили два кабачка и пучок укропа. Отдали почти пятьсот рублей. И я вдруг представила, сколько раз вы нагибались за этим укропом, пока мы в машине с кондиционером сидели. И как вы эти кабачки поливали, когда воду из колодца ведрами…
Эмилия всхлипнула.
— Я ведь ни разу не спросила, Петровна. Ни разу. Мне казалось, оно само растет. Как в магазине — на полке.
Серафима вздохнула и накрыла руку невестки своей ладонью.
— Само только сорняк растет, дочка. Всё остальное — трудом. И дело не в овощах. Если бы вы хоть раз приехали просто обняться, а не сумки набивать, я бы вам и последний помидор отдала.
Эпилог
Елисей приехал только через месяц. Хмурый, молчаливый. Он не стал извиняться вслух — мужчины его склада этого не умеют. Но он привез новые доски для крыльца и весь субботний день, ругаясь под нос и потирая ноющую спину, перестилал ступеньки.
Вечером они сидели за столом. На этот раз на нем было всё: и запеченная свинина, и те самые малосольные огурцы, и пирог с яблоками.
Когда пришло время уезжать, Елисей по привычке открыл багажник. Серафима вынесла один небольшой пакет. Там лежала банка меда и пара огурцов.
— Больше не надо, мам, — тихо сказал Елисей, глядя на пакет. — Мы сами… Мы теперь понимаем.
— Бери, сынок. Это от сердца, а не по заказу.
Кроссовер уехал. Пыль осела. Серафима стояла у калитки и знала: бесплатная кормушка действительно закрылась. Но на её месте наконец-то начала расти настоящая семья.
Конец.
Как вы считаете, правильно ли поступила Серафима Петровна, устроив такой радикальный «урок» на свой день рождения? Можно ли оправдать Елисея и Эмилию их тяжелым финансовым положением, или это не повод для потребительского отношения к матери? И верите ли вы, что после такого случая отношения в семье действительно могут стать искренними?
