Глава 2. Тварь из глуши
Из ушного прохода Остапа, цепляясь крошечными, покрытыми жестким ворсом членистыми лапками за покрасневшую кожу, выползло нечто серо-бурое, продолговатое, длиной с фалангу пальца. Это была болотная многоножка-скрытница — редкое, мерзкое существо, которое водилось лишь в дальних торфяниках за Чертовым яром. Местные знахари знали, что эта тварь ищет темные, теплые щели, а попав туда, выделяет особый парализующий секрет, от которого человек не просто теряет слух, а медленно сходит с ума от постоянного, сводящего в могилу ультразвукового гула.
Мария с омерзением сбросила извивающееся насекомое на глиняную тарелку. Остап мгновенно обмяк. Его голова тяжело упала на доски, грудь вздымалась от редких, глубоких вздохов. Лицо, за последние дни ставшее серым, постепенно возвращало живой оттенок.
Она быстро плеснула на тарелку водки из бутылки и чиркнула спичкой. Синее пламя охватило многоножку; та затрещала, сворачиваясь в черный уголек, и по комнате пополз тяжелый, приторно-сладкий запах паленого хитина.
Мария перевела дух, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Обернувшись к мужу, она увидела, что он смотрит на нее совершенно иным взглядом. В нем больше не было дикого, затравленного зверя.
Остап медленно поднялся, сел, привалившись спиной к побеленному боку печи. Он коснулся своего левого уха, с которого скатилась одинокая капля темной крови, затем перевел взгляд на сгоревшую тварь.
— Она… шипела, — вдруг раздался в тишине дома глухой, хриплый, надтреснутый голос.
Мария вздрогнула. Лампа в ее руке качнулась, пустив по бревенчатым стенам длинные тени. Этот голос не был похож на обычную человеческую речь — Остап явно не пользовался им много лет, связки отвыкли от работы, слова давались ему с трудом, со скрежетом.
— Ты… ты слышишь меня? — прошептала Мария, боясь сделать даже вдох.
Остап зажмурился, прислушиваясь к звукам дома. К тому, как трещит заслонка в печи, как завывает ветер в трубе, как бьется о стекло мокрый снег. Потом он открыл глаза и посмотрел прямо на нее.
— Слышу, — сказал он чуть четче. — Гул… ушел. Десять лет. Десять лет оно там сидело. С той самой ночи на Чертовом топи.
Мария опустилась на табурет рядом с ним. Ее колени все еще дрожали.
— Кто это сделал с тобой, Остап? Сама по себе такая тварь в ухо спящему человеку не залезет глубоко. Ее нужно направить. Напоить человека сонной травой, положить на правый бок…
Остап горько ухмыльнулся, и эта ухмылка обнажила старые, глубокие шрамы на его душе.
— Тарас, — коротко бросил он. — Твой брат. И председатель наш, Савелий. Десять лет назад мы ходили на Чертов яр… за диким медом. Я тогда молодой был, глупый. Нашел дедовский схрон под старым дубом — тридцать золотых николаевских монет в кожаном мешочке. Похвастался на свою голову.
Он замолчал, с трудом сглатывая слюну. Мария слушала, чувствуя, как внутри разливается ледяная стужа.
— Они налили мне квасу, — продолжил Остап, глядя на тлеющие угли. — Квас пах полынью и дурманом. Я уснул прямо там, на торфе. Проснулся под утро — головы не соображает, в левом ухе будто железо раскаленное ворочают. А мешочка нет. Тарас с Савелием крутятся рядом, глаза прячут. «Ты, — говорят, — упал, Остап, головой о корягу ударился, бредишь. Какое золото? Не было ничего». Я кричу от боли, а своего крика уже не слышу. Только свист. Адский, непрекращающийся свист.
Глава 3. Сговор на Чертовом яру
Мария закрыла рот ладонью. Теперь все кусочки мозаики встали на свои места.
Вот почему Савелий так легко выписал ее отцу ту долговую расписку на две тысячи гривен под дикие проценты за старый трактор. Вот почему Тарас, ее собственный брат, так неистово пил всю последнюю неделю, пропадая в местном шинке и швыряясь деньгами, которых у их обнищавшей семьи никогда не водилось. Они не просто избавились от «лишней» девки, которая знала грамоту и слишком много думала. Они застраховали свое старое преступление.
Они думали, что отдают Марию живому мертвецу. Человеку, который со дня на день окончательно потеряет рассудок от боли и болиголова, который ему услужливо подливали в колодец под видом «целебной травы от глухоты» добрые соседи. Земля Остапа — сорок гектаров чернозема у самой опушки леса — после его смерти или сумасшествия перешла бы общине. Точнее, председателю Савелию за долги.
— Они знали, — прошептала Мария, и слезы злости наконец обожгли ее щеки. — Они всё знали. Тарас специально подстроил этот спор на свадьбе. Он знал, что если ты откажешься, отец заберет меня назад, и им придется придумывать что-то другое. А так… они получили и землю, и деньги, и меня связали по рукам и ногам.
Остап поднялся во весь свой огромный рост. В желтом свете керосинки он казался медведем, который только что проснулся от долгой, фатальной спячки. Он подошел к сундуку в углу, достал оттуда чистую холщовую рубаху взамен той, что пропотела от боли, и быстро переоделся.
— Десять лет они думали, что я дурачок, — тихо, но с железной силой в голосе произнес он. — Я ведь писать и читать умел лучше их всех, в городе учился до того, как мать умерла. Они думали, если я молчу, то ничего не вижу. А я видел, как Савелий ворует зерно из колхозного амбара. Видел, куда твой брат Тарас прячет краденые запчасти от комбайнов. Я всё записывал сюда, — он похлопал по карману, где лежала маленькая черная тетрадь. — Думал, помру — хоть кто-то найдет, прочитает.
Мария встала рядом с ним. Ее широкие плечи, которые в селе считали недостатком, сейчас распрямились. В ней проснулась порода ее бабушки — казачки, которая могла и коня на скаку удержать, и дом отстроить заново после пожара.
— Они не думали, Остап, что у тебя появится жена, у которой есть пинцет, глаза и которая умеет читать то, что написано между строк, — сказала она, и на ее губах появилась жесткая, уверенная улыбка. — Завтра пятница. Базарный день. Все будут в центре, у сельсовета. Савелий будет отчитываться перед районом за сдачу плана по зерну.
Остап посмотрел на нее с удивлением, переходящим в уважение.
— Что ты задумала, Маша?
— Мы вернем твоё золото. И мое достоинство. За две тысячи гривен они купили себе петлю, Остап. И мы им поможем ее затянуть.
Глава 4. Расплата на площади
Утро выдалось ясным и морозным. Снег скрипел под колесами телег, стекавшихся к площади перед старым кирпичным зданием сельсовета. В воздухе пахло махоркой, печеными пирожками и дешевым одеколоном — председатель Савелий ждал комиссию из области.
Он стоял на крыльце, расправив сытый курдюк, одетый в добротный полушубок с каракулевым воротником. Рядом с ним терся Тарас — бледный, с трясущимися руками, судорожно пытающийся похмелиться из маленькой чекушки, спрятанной в рукаве.
— Ну что, Тарас, — покровительственно басил Савелий, поправляя шапку. — Как там наш глухарь? Не сбежала еще от него твоя сестрица? Две тысячи — деньги хорошие, отец твой теперь у меня в кулаке, да и девка пристроена. Глядишь, к весне Шевчук совсем занеможет, доктора из города сказали — с такими болями в голове долго не живут. И земля наша.
Тарас глупо хихикнул:
— Да куда она сбежит? Кому она нужна, кобыла такая. Пусть сидит, кашу ему варит, пока ногами вперед не вынесут…
Договорить он не успел.
Толпа у телег вдруг затихла, расступаясь в стороны. По центральной улице хутора шла пара.
Впереди, высоко подняв голову, шла Мария. На ней была старая, но идеально чистая материнская вышиванка, поверх которой было наброшено плотное шерстяное сукно. Ее лицо было спокойным, как зеркало замерзшего пруда. А за её правым плечом, чуть отступив назад, шел Остап Шевчук.
Но это был не тот согбенный, вечно смотрящий под ноги угрюмый глухой, к которому все привыкли. Он шел размашистым, уверенным шагом, в новой черной свитке, чисто выбритый, с ясным и страшным взглядом темных глаз.
Савелий на крыльце поперхнулся воздухом. Тарас выронил чекушку, и та с глухим стуком разбилась об обледенелую ступеньку.
— Это что еще за комедия? — пробормотал председатель, пытаясь вернуть лицу строгое выражение. — Шевчук! Ты чего здесь вышагиваешь? Работать надо, а не баб своих по базарам водить!
Мария остановилась у самого подножия крыльца. Столпившиеся вокруг колхозники — человек пятьдесят, не меньше — замерли, предчувствуя неладное. В деревне люди чуткие на драку, сразу поняли: сейчас что-то будет.
— Здравствуйте, Савелий Никитович, — громко, на всю площадь произнесла Мария. — И тебе не хворать, братец Тарас. Мы вот с мужем пришли долги отдавать. И свои забирать.
— Какие еще долги? — набычился Савелий. — Всё по закону! Долговая расписка на твоего отца у меня в сейфе лежит! Две тысячи гривен!
— По закону, говоришь? — вдруг раздался с площади густой, басовитый, раскатистый голос.
Этот голос заставил некоторых женщин перекреститься. Остап Шевчук заговорил. Громко, отчетливо, глядя прямо в глаза председателю.
— Десять лет назад вы, Савелий, вместе с этим пьяницей Тарасом украли у меня тридцать золотых монет на Чертовом яру, — сказал Остап, и каждое слово падало на площадь как удар колокола. — Вы отравили меня болотным дурманом и засадили мне в ухо скрытницу, чтобы я ослеп от боли и оглох. Чтобы не мог рассказать следователю из района, куда делось золото моего деда-мельника.
По толпе прошел гул, похожий на ропот приближающейся грозы. Старые люди зашептались: «Золото мельника… помним, помним, искали его тогда…»
— Ты… ты что мелешь, придурок! — заорал Савелий, его лицо пошло синюшными пятнами. — Ты же глухой! Ты бредишь! Люди, не слушайте его, он с ума сошел от своей хворобы! Тарас, позови фельдшера!
— Не надо фельдшера, — Мария шагнула вперед и достала из кармана ту самую глиняную тарелку, завернутую в чистый платок. Она развернула её и подняла высоко над головой, чтобы видели все. — Вот она, ваша хвороба. Обгорелая, но признать можно. Вчера ночью я своими руками вытащила эту тварь из уха моего мужа. Десять лет она жрала его здоровье, пока вы на его земле свои карманы набивали!
Тарас попятился назад, прижимаясь к кирпичной стене сельсовета. Его зубы застучали.
— Она… она не могла… скрытницы глубоко гнездятся… это ведьма! Она ведьма! — закричал он тонким, сорванным голосом.
— Сам ты ведьма, паршивец! — крикнула из толпы старая бабка Марфа, чья хата стояла как раз напротив дома Шевчука. — Я видела, как ты три дня назад у колодца Остапа крутился, сыпал что-то в ведро! Мы-то думали, ты сестре помогаешь, а ты, гнида, зятя со свету сживал!
Глава 5. Черная тетрадь
Савелий понял, что ситуация выходит из-под контроля. Из-за угла площади как раз показалась черная «Волга» — ехала районная комиссия во главе с первым секретарем.
— А ну пошли прочь отсюда! — прошипел председатель, пытаясь схватить Марию за рукав. — Я вас в кутузку упеку! За клевету! За срыв государственных мероприятий!
Но Остап сделал один короткий шаг вперед. Его огромная ладонь легла на плечо Савелия и прижала его к деревянным перилам крыльца с такой силой, что те жалобно хрустнули.
— Сиди тихо, Никитович, — негромко, но так, что услышали все вокруг, сказал Остап. — Клевета, говоришь? А ну-ка, давай вместе с гостями из района почитаем вот это.
Он достал из внутреннего кармана черную тетрадь. Но не ту маленькую, в которой писал вчера, а другую — толстую, в коленкоровом переплете, со следами старой сырости.
— Здесь всё, Савелий. За десять лет, что я молчал. С номерами накладных, со штампами, с датами, когда и сколько мешков зерна уходило из нашего амбара на левые мельницы в соседнюю область. Я ведь грамотный, ты забыл? И сидел я у окна тихим сычом, пока твои грузчики по ночам водку пили да ящики таскали. Думал, пригодится. Вот и пригодилось.
Машина из района остановилась у самого крыльца. Из нее вышел грузный мужчина в кожаном пальто — секретарь райкома товарищ Кравченко. Он оглядел притихшую, суровую толпу, поднявшего руки Савелия, бледного как смерть Тараса и статного Остапа с тетрадью в руках.
— Что здесь происходит? — строго спросил Кравченко. — Почему митинг не организован? Что за самоуправство?
Мария повернулась к нему, поклонилась спокойно, по-старинному, в пояс:
— Здравствуйте, товарищ начальник. Мы не митингуем. Мы тут заявление в прокуратуру подаем. О грабеже, покушении на убийство и хищении государственного имущества в особо крупных размерах. Вот и свидетели все — весь честной хутор.
Эпилог. Новый хозяин
Следствие длилось недолго. Черная тетрадь Остапа оказалась такой подробной, что следователи из области только диву давались: там были указаны даже номера машин и имена перекупщиков. Савелия увезли в ту же ночь, прямо из его добротного дома с каракулевым воротником. На суде выяснилось, что и дедовское золото Остапа частично нашлось — три монеты Савелий не успел продать, хранил в тайнике под полом, остальное перевел в вещи да в золотые зубы своей законной супруги. Всё конфисковали в пользу государства и пострадавшего.
Тарасу, учитывая его глупость и чистосердечное признание на первом же допросе, дали меньше — пять лет лагерей за соучастие и кражу государственного имущества (тех самых запчастей, о которых упомянул Остап). Отец Марии после этого долго не мог смотреть дочери в глаза; забрал свою долговую расписку, которую следователи нашли в сейфе Савелия, порвал её на мелкие клочки перед всей семьей и ушел жить на дальний хутор, поближе к лесу, от стыда подальше.
Прошел год.
Май на хуторе выдался теплым, яблони цвели так бурно, что казалось, будто дома утопают в белой пене.
У ворот дома Остапа Шевчука стояла новая телега, запряженная парой сытых, лоснящихся коней. Сам Остап, в чистой белой рубахе с закатанными рукавами, чинил забор — теперь он делал это с песней, его голос окреп, стал чистым и звучным. Он больше не писал в тетрадях. Он говорил. И его слушали.
Мария вышла на крыльцо, неся в руках большой кувшин с холодным молоком. Она округлилась, её мягкий живот стал еще заметнее под свободной юбкой, но теперь никто в селе не осмелился бы назвать её «слишком тяжелой» или «прибывшей по дешевке».
Местные женщины, проходя мимо их забора, почтительно кланялись:
— День добрый, Мария Ивановна. Как здоровьечко? Не надо ли чего по хозяйству помочь?
— Спасибо, кума, сами справляемся, — с улыбкой отвечала Мария.
Остап отложил топор, подошел к ней, принял кувшин и сделал несколько больших глотков. Потом он прижал её к себе за талию — бережно, но крепко, так, как обнимают самое дорогое сокровище на земле.
— Знаешь, Маша, — тихо сказал он ей на ухо, и его дыхание пощекотало её кожу. — Вчера в шинке слышал… мужики говорили, что Савелия хату с торгов продавать будут. Думаю, выкупить надо. Сделаем там школу для глухонемых детей из района. Чтобы их, как меня когда-то, никто дураками не считал.
Мария положила голову ему на плечо и посмотрела на цветущий сад.
— Правильно, Остап. Так и сделаем. Пусть знают, что наш хутор теперь по другим законам живет. По человеческим.
Те две тысячи гривен, за которые её когда-то продали, теперь казались далеким, нелепым сном. Они не сломали её. Они лишь помогли ей найти человека, который смог оценить её истинный вес — вес её верности, её ума и её бесстрашного сердца.
Конец.
Как вы считаете, правильно ли поступила Мария, решив бороться за мужа, которого ей фактически навязали за чужие долги? Стоило ли прощать отца, который пошел на такую сделку ради спасения своей шкуры? И как бы вы поступили на месте Остапа, если бы узнали, что человек, укравший ваше здоровье, каждый день смотрел вам в глаза и улыбался?
