. Евгения просыпалась в семь, раньше будильника, — не от тревоги, а от света, который заливал спальню через тонкие шторы. Бабушкины шторы, когда-то белые, а теперь пожелтевшие от времени, она постирала в первую субботу отпуска и повесила обратно, потому что новые не успела купить. Кофе варила в турке на медленном огне, мешая ложечкой, которую Кирилл почему-то называл « mismatched» — ручка была от чайной ложки, а черпак от столовой. Бабушкино изобретение. Евгении нравилось.
Теплица стояла боком к югу, и помидоры, как и каждый год, тянулись к светлу так жадно, будто знали, что Валерий Николаевич считает их обречёнными. Рассада прижилась, листья раскрылись, и к середине июня на кустах уже завязались первые зелёные горошины будущих плодов.
На работе всё было по-прежнему. МФЦ — это поток людей, каждый со своей бедой: то паспорт не меняют вовремя, то налог не приходит, то льготу не оформили. Евгения слушала, печатала, объясняла. Она была из тех сотрудников, которые не торопят и не отмахиваются, и за это её не любили разве что начальство, потому что она тратила на каждого клиента на три минуты больше положенного. Но из этих трёх минут обычно и складывалось решение.
Развод оформили тихо. Кирилл пришёл в загс в рабочей куртке, с засученными рукавами, подписал бумаги молча и ушёл, не оглядываясь. Евгения тоже не оглянулась. Она ожидала, что будет тяжелее. Но на деле вышло так, будто сдала последний экзамен, к которому готовилась полгода: усталость, конечно, но и освобождение.
Лиля, единственная, кто знал всё от первого до последнего слова, звонила каждый вечер.
— Ну как ты там? Одна в замке?
— Это не замок, Лиль. Это бабушкин дом шестьдесят восьмого года.
— Тем более. Хозяйка поместья.
— Хозяйка поместья сегодня два часа полола малинник. Спина отваливается.
— Зато nobody не скажет, что ты теплицу неправильно поставила.
— Увы.
Они смеялись, и Евгения закрывала глаза, и ей было хорошо. Не счастливо — просто хорошо. Тихо. Как тогда, в Кабардинке, на балконе, когда она смотрела на море и понимала, что ничьё это утро не испортит.
В конце июня, в субботу, Евгения возилась с водостоком. Труба над верандой дала течь ещё весной, но тогда было не до неё, а теперь каждый дождь оставлял на стене рыжий потёк. Она приставила лестницу, залезла, пыталась подмотать соединение изолентой, и в этот момент услышала голос:
— Дай я подержу.
У калитки стоял мужчина лет тридцати пяти, в простой серой футболке и джинсах. Короткая стрижка, загорелое лицо, руки — жилистые, с мозолями, как у человека, который работает ими постоянно. Он улыбался, и улыбка была простая, без подвоха.
— Я Сергей, — сказал он. — Купил дом напротив. Вчера только переехал.
Евгения посмотрела на дом через дорогу. Он стоял пустой почти год — старая кирпичная дача с заколоченными окнами, которую продавали через агентство. Два месяца назад на нём сменили крышу, потом вставили окна, и вот, значит, кто-то всё-таки купил.
— Спасибо, — сказала она, слезая с лестницы. — Евгения. Тут просто изолента нужна новая.
— Изолента не поможет, — Сергей подошёл ближе, посмотрел на трубу. — Соединение разбито. Нужно менять целиком. У меня есть кусок пластиковой трубы и паяльник, если хотите, сделаю за полчаса.
— Я сама, — быстро сказала Евгения, и тут же осеклась. Она четыре года сама делала всё в этом доме. Сначала потому, что не было никого, потом потому, что Кирилл «не доходил до рук». Просить помощи она разучилась.
— Ну, сама так сама, — Сергей не обиделся. — Просто предложение. Если что — я напротив, калитка не закрывается, стучите.
Он ушёл, а Евгения ещё минуту стояла с изолентой в руке и смотрела ему вслед. Потом пожала плечами и снова полезла на лестницу. Через двадцать минут стало ясно, что он прав: изолента не держала, вода сочилась тонкой полоской, промачивая рукав до локтя.
Она спустилась, вытерла руки и посмотрела на дом напротив. Из трубы шёл дым — Сергей, видимо, топил печь, хотя стояла жара. Или что-то варил. Или жёг старые доски. Евгения заколебалась минуту, потом пошла к себе, села на крыльцо и стала думать.
Думать не хотелось. Хотелось, чтобы водосток был целым.
Через час она вышла к калитке и посмотрела на дом напротив. Сергей возился во дворе, что-то пилил.
— Сергей! — крикнула она. — Вы предложение ещё не отозвали?
Он поднял голову и улыбнулся.
— Нет. Паяльник принести?
— Принесите.
Он пришёл с коробкой инструментов, с куском трубы, с паяльником и с банкой холодного компота, который варил, видимо, из того, что нашёл в заброшенном саду. Компот был из сухих яблок.
— Старые яблони, — объяснил он, протягивая банку. — Я их обрезал, но они ещё дадут. Вы же Евгения? А отчество?
— Сергеевна, — сказала она и взяла компот. — Спасибо.
— Тёзка, — кивнул он. — Сергей и Сергеевна. Где паяльник втыкать? Розетка есть на веранде?
Он работал полтора часа, не торопясь, аккуратно, объясняя по ходу, что и зачем. Евгения стояла рядом и подавала инструменты, хотя он и не просил. Ей было странно: чужой человек возится у неё в доме, а она не чувствует напряжения. Обычно, когда Кирилл чинил что-то — а чинил он редко и всегда с недовольным лицом, — она стояла рядом и ждала, что он скажет что-нибудь вроде «ну почему ты раньше не сказала, что тут треснуло». Сергей же просто работал и иногда просил подержать трубу.
Когда водосток был готов, он собрал инструменты, сказал «ну вот, теперь не потечёт» и уже у калитки обернулся:
— Евгения Сергеевна, у вас сирень у калитки отходит. Хотите, подвяжу?
— Не надо, — ответила она, и голос прозвучал резче, чем она хотела. — Это бабушкина сирень.
— Хорошо, — спокойно сказал он. — Тогда не трогаю.
И ушёл.
Евгения стояла у калитки и смотрела на сирень. Сирень была старая, раскидистая, с тяжёлыми гроздьями, которые к концу июня уже отцветали. Одна ветка действительно отошла, накренившись под собственной тяжестью. Евгения знала, что её нужно подвязать. Просто не хотела, чтобы кто-то чужой трогал.
Лиля вечером спросила:
— Кто это был? Ты про соседа ничего не рассказывала.
— Некогда было. Купил дом напротив, починил мне водосток.
— О-о-о, — протянула Лиля. — А внешне?
— Лиля, он водосток чинил, а не на кастинге.
— Ну мало ли. Я вот тоже Андрея сначала по делу наняла, а потом…
— Лиля. Он сосед. Всё.
— Угу. Кирилл тоже сначала был «просто электрик».
Евгения положила трубку и стала думать, почему Лиля всегда права. Потом решила не думать.
В июле стало жарко так, что к полудню воздух дрожал над асфальтом. Помидоры в теплице пошли в рост, и Евгения подвязывала их каждый вечер, когда спадала жара. Сад давал малину — сладкую, мелкую, ту самую, которую Кирилл когда-то ел прямо с куста, не дожидаясь, пока она соберёт её в миску. Евгения собирала и не думала о Кирилле. Почти.
Сергей жил напротив уже три недели. Он работал из дома — оказался программистом, разрабатывал что-то для местной IT-компании, связанное с базами данных. Утром он сидел на своём крыльце с ноутбуком, днём иногда выходил копаться в саду, вечером зажигал мангал и жарил что-то простое: сосиски, картошку, рыбу. Иногда к нему приезжал друг на мотоцикле, и они сидели до темноты, негромко разговаривая.
Евгения не лезла. Но к концу июля между ними установился негласный ритм: утром она выходила на крыльцо с кофе, он — со своим. Они махали друг другу. Иногда он приносил яблоки из своего сада — те самые, от старых яблонь.
— Попробуйте, — говорил он. — Кислые, но варить компот — то что надо.
— Спасибо, — говорила она, брала яблоки и закрывала калитку.
Однажды, в конце июля, он пришёл с букетом… сирени. Нет, не сирени. Жасмина. Белого, крупного, пахучего.
— У вас у калитки нет жасмина, — сказал он. — А у меня растет. Вот, сорвал. Не выбрасывайте, просто поставьте в воду.
Евгения взяла жасмин, поставила в вазу на кухне и весь вечер не могла понять, почему ей так тревожно. Она не хотела, чтобы кто-то был рядом. Она хотела, чтобы дом был только её. Но жасмин пах так, что к нему хотелось принюхиваться, и к вечеру вся кухня была наполнена этим густым, сладким ароматом.
— Лиля, — сказала она по телефону, — сосед принес мне цветы.
— Какие?
— Жасмин. Свои, из сада.
— И?
— И ничего. Поставила в вазу.
— Женя, ты вообще себя слышишь? Мужчина, который живет напротив, приносит тебе цветы из своего сада, и ты «ничего»?
— Это не цветы. Это просто ветка.
— Ага. А Антон, когда я ему первую пиццу принесла, тоже сказал «просто еда».
Евгения засмеялась и сменила тему. Но в ту ночь долго не могла заснуть. Она лежала в бабушкиной спальне, смотрела на потолок и пыталась понять, что именно её пугает. Не Сергей — он был простым, ненавязчивым, и никогда не давил. А именно возможность. Возможность того, что кто-то снова войдёт в её жизнь, переставит кружки, прокомментирует подоконники и решит, что его мнение важнее.
Нет. Она не готова. Она ещё не до конца разобралась с тем, что было. Кирилл ушёл два месяца назад, а оставленный след всё ещё ныло, как вывих, который вроде бы прошёл, но в непогоду напоминает о себе.
В начале августа, в субботу, Евгения собирала яблоки. Старые бабушкины деревья, которые она четыре года назад спасла от зарослей, теперь отсыпали ранетки мелкие, жёсткие, но на варенье — идеально. Она стояла на стремянке и снимала яблоки по одному, складывая в корзину, когда услышала звук мотора.
Калитка была не заперта — летом она почти никогда не запирала её днём. Во двор вошёл Кирилл. Был он без машины — видимо, оставил за углом. В руках держал пакет.
— Привет, — сказал он, остановившись у яблони. — Яковлевна, ты яблоки собираешь?
— Евгения Сергеевна, — поправила она. — И да, собираю.
— Тёплый приём, — хмыкнул он, но не ушёл. — Я, конечно, не за яблоками. Поговорить надо.
— О чём?
— Посидим?
Евгения слезла со стремянки. Кирилл выглядел иначе: похудел, загорел, под глазами залегли тени. Он поставил пакет на скамейку, сел и вытер лоб рукавом.
— Развод — это развод, — сказал он. — Но я тут подумал… Чего мы не поделили? Кружки? Сирень?
— Отпуск, — сказала Евгения.
— Ну отпуск. — Он махнул рукой. — Я погорячился. Признаю. Маму я… ну, она моя мама. Я не мог просто так её не пустить.
— Мог. Ты выбрал не мог.
Он помолчал.
— Я три месяца один живу. Комнату в общежитии вернул, потом съёмную снял. Жарко, тесно, кухню делить с тремя мужиками. И я… я стал понимать, как тебе было. Только у тебя не три мужика, а мои родители.
— У меня были твои родители и ты, — сказала Евгения. — Ты сидел на диване и не видел.
— Видел, — тихо сказал Кирилл. — Просто делал вид, что не вижу.
Это было честно. Евгения не ожидала такой честности. Она смотрела на него — на его руки, на которых остались мозоли от работы, на пакет, в котором, как она теперь видела, лежали инструменты. Он не пришёл мириться. Он пришёл отдать то, что забрал по ошибке: её дрель, которую увёз в ящике, и бабушкину фотографию в рамке, которая стояла на комоде в спальне, а потом исчезла вместе с его вещами.
— Дрель твоя, — сказал он, доставая из пакета. — И фото. Я… не помню, зачем взял. Наверное, машинально сунул.
Евгения взяла фотографию. Бабушка, молодая, в платочке, на фоне этого же дома. Снято в семидесятых, когда дом был новый, а сирень у калитки только-только посадили.
— Спасибо, — сказала она.
Кирилл встал.
— Ладно. Я пошёл. Женя, я… я не злой. Я просто тупой был. Признаю.
— Это не мне было признавать, — ответила она.
Он кивнул и пошёл к калитке. У самых ворот остановился.
— Сосед у тебя, — сказал он, кивнув на дом напротив. — Серьёзно?
— Не серьёзно, — ответила Евгения. — Он водосток починил.
Кирилл посмотрел на неё долгим, странным взглядом. Потом развёл руками и ушёл.
Вечером Евгения сидела на веранде с дрелью в руках. Она не знала, что с ней делать — она и так всё уже починила. Но дрель была бабушкина, купленная в девяностых, тяжёлая, советская. Евгения помнила, как бабушка сверлила стену, чтобы повесить часы, — и попала в провод. Свет моргнул, бабушка выругалась так, что Евгения, которой было тогда восемь, запомнила на всю жизнь. Она улыбнулась.
В середине августа приехала Лиля. Она прилетела на три дня, привезла чемодан одежды, который никогда не нужен был, и бутылку вина, которую открыли в первый же вечер. Сидели на веранде, смотрели на звёзды.
— Ну, — сказала Лиля, отхлебнув из бокала. — Показывай своего соседа.
— Лиля, я…
— Женя, я просто хочу посмотреть. Я не сватаю. Просто хочу знать, кто живёт напротив тебя, в доме, который ты четыре года спасала.
— Это не мой дом, это бабушкин.
— Это твой дом. Бабушка его оставила тебе. А ты сделала его своим. И имеешь право смотреть, кто рядом.
Сергей в тот вечер жёг мангал. Из его двора тянуло дымом и запахом шашлыка. Лиля посмотрела через дорогу, прищурилась.
— Ничего такой, — оценила она. — Руки есть, работает из дома, значит, рядом. И улыбка нормальная.
— Лиля.
— Всё, молчу. Но если он ещё раз принесёт тебе цветы, ты хотя бы «спасибо» нормально скажи. А не «поставила в вазу».
Евгения хотела возразить, но не нашла, чем. Лиля уехала, и дом снова стал тихим.
А через три дня, в четверг, Евгения возвращалась с работы. Был тёплый вечер, солнце ещё стояло высоко. Она шла по своей улице, и вдруг увидела у калитки Сергея. Он стоял и смотрел на её сирень. Просто стоял и смотрел.
— Сергей?
Он обернулся. Лицо было не такое, как обычно — спокойное и открытое. Сейчас оно было напряжённым.
— Евгения Сергеевна, — начал он, и по тому, как он назвал её по имени-отчеству, она поняла, что будет что-то важное. — Мне нужно вам сказать одну вещь. Я не хотел говорить раньше, потому что не знал, как вы отреагируете.
— Что случилось?
— Я не просто так купил дом напротив.
Евгения замерла.
— Что значит — не просто так?
— Я работал в банке. В отделе ипотечного кредитования. Я видел ваши платежи и документы, когда вы с Кириллом брали… — Он замолчал, будто не знал, как продолжить.
— Подожди, — Евгения подняла руку. — Ты работал в нашем банке?
— Да. Я видел вашу сделку. Видел, как вы тянули этот дом одна. И я… — Он отвернулся. — Я запомнил адрес. Когда уволился и решил переехать, я нашёл этот дом напротив. Не случайно.
— Ты следил за мной?
— Нет! — Он резко повернулся. — Нет, я… я просто запомнил. Вы мне понравились по документам. Ну, то есть не по документам, а… — Он замолчал и выдохнул. — Я не умею это объяснять. Я увидел, что женщина одна четыре года тянет дом, платит вовремя, и я подумал: это очень сильный человек. А потом я увидел вас здесь, вживую, и понял, что… что мне не всё равно.
Евгения стояла и молчала. Внутри всё сжалось — не от страха, а от неожиданности. Она не знала, что сказать. Часть её хотела уйти, закрыть калитку и больше не открывать. А другая часть — та, которая каждый вечер пила кофе на крыльце и махала ему рукой, — хотела остаться.
— Ты понимаешь, что это звучит… — начала она.
— Да, — перебил он. — Я знаю. Звучит как сумасшествие. Я сам это понимаю. И я не жду, что вы что-то скажете. Просто хотел, чтобы вы знали правду. Чтобы не думали, что я случайно тут оказался.
Он развернулся и пошёл к своему дому. Евгения смотрела ему вслед, и у неё в голове крутилось одно: «Он запомнил. Чужой человек запомнил, что я четыре года тянула дом одна. Кирилл, который жил рядом три года, даже не заметил».
Три дня Евгения не выходила к калитке. Не махала Сергею утром, не сидела на веранде. Приходила с работы, закрывала дверь и сидела внутри, глядя на стену.
Лиля звонила каждый вечер.
— Ну что?
— Ничего.
— Женя.
— Лиля, я не знаю. Он признался, что переехал сюда не случайно. Что видел мои документы в банке. Это… это странно. Или нет?
— Это честно, — сказала Лиля. — Странно — это когда муж три года молча ест твою еду, смотрит футбол с твоим свёкром и не замечает, что ты устала. А тут человек пришёл и сказал правду. Слышишь? Правду. Помнишь, как Кирилл узнал про твой отпуск? Когда тебе уже пришлось отстаивать его с боем?
Евгения молчала.
— Подумай, — сказала Лиля. — Только не месяц, ладно? Ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом. Не для того, чтобы переставлять тебе кружки. А просто чтобы был.
На четвёртый день, вечером, Евгения вышла на крыльцо. Сергей сидел у себя, на крыльце, с ноутбуком. Он не махал. Просто сидел. Не давил.
Евгения посмотрела на его дом, на свой дом, на сирень у калитки, которая отцветала, осыпая дорожку лиловыми лепестками. Потом набрала в грудь воздух и пошла через дорогу.
— Сергей, — сказала она, остановившись у его калитки. — Я сварила компот из ваших яблок. Хотите?
Он поднял голову. Улыбка была такая же, как в первый раз, — простая, без подвоха.
— Хочу, — сказал он.
Евгения вернулась домой, налила компот в бабушкину стеклянную кружку, которую Кирилл когда-то хотел выбросить, потому что у неё была отколота ручка, и понесла через дорогу.
Они сидели на его крыльце, пили компот и молчали. Солнце садилось за крыши, и двор заливало тёплым золотистым светом. Где-то далеко лаяла собака, и пахло скошенной травой.
— Знаешь, — сказала Евгения, — я четыре года ждала, что кто-то поможет. Не с водостоком — вообще. Чтобы кто-то просто был рядом. А потом поняла, что могу сама. И от этого стало легче.
— Я не хочу помогать, — сказал Сергей. — Я хочу быть рядом. Если ты позволишь.
Она посмотрела на него. Потом на свой дом, на сирень, на гравийную дорожку.
— Я пока не готова, — сказала она. — Но компот могу приносить. Иногда.
— Иногда — это хорошо, — кивнул он.
Сентябрь был тёплым, бархатным. Помидоры в теплице покраснели, и Евгения собрала первый урожай — три ведра, ровно столько, чтобы наварить лечо и раздать соседям. Сергею она поставила на крыльцо банку лечо и записку: «Без reciprocity. Просто лечо». Он не понял слово, но лечо взял.
Кирилл позвонил один раз за весь месяц. Сказал, что нашёл квартиру побольше, снимает один, научился готовить яичницу. Не жаловался. Не просил вернуться. Просто рассказывал. Евгения слушала и впервые не чувствовала ни обиды, ни вины. Только лёгкую, тихую грусть, как при перечитывании хорошей книги, которая закончилась.
— Как сирень? — спросил он напоследок.
— Отцветает. На будущий год снова зацветёт.
— Угу, — сказал он. — Ну, бывай.
— Бывай, Кирилл.
Она положила трубку и вышла на крыльцо. Солнце висело над тополями, и свет был мягкий, осенний. На календаре, который она так и не сняла с холодильника, зелёным маркером были обведены три субботы в конце августа. Она не подписала их, и они прошли — просто субботами. Тихими, её, ничьими больше.
Теперь она взяла маркер и обвела один день в октябре. Подписала: «Жасмин посадить». Бабушка всегда хотела жасмин у калитки, но всё не доходили руки. Теперь, может, дойдут. А может, не дойдут — и тогда Евгения посадит его в ноябре. Или весной. Или вообще не посадит, а просто будет пить кофе на крыльце и смотреть, как осень сменяет лето.
Потому что решать, что и когда сажать в своём дворе, будет только она. А если кто-то захочет помочь — что ж, пусть приходит с компотом и лопатой. И не переставляет ей кружки.
