Сергей снова открыл рот, будто собирался выдать очередную заготовленную фразу, но Галина опередила:
— Не надо. Не придумывай про шарф. Если скажешь, что купил его сам, я даже спорить не стану. Просто признай: тебе хотелось, чтобы кто-то другой его тебе выбрал. Или хотя бы одобрил.
Он замер, пальцы сжались в кулаки, потом медленно разжались. В комнате повисла тишина, и даже холодильник, который только что шумно щёлкнул, будто тоже затаил дыхание.
— Ты всё выворачиваешь, — пробормотал он, но уже без прежней напористости. — Ты из любого пустяка делаешь… ну, будто я преступник какой-то.
— Преступник — это громко, — спокойно повторила Галина, словно цитируя собственные слова, сказанные минуту назад. — А вот человек, который врёт по мелочам, чтобы скрыть что-то большое, — это уже про нас. Про нашу жизнь.
Сергей дёрнул плечом, подошёл к окну, отодвинул штору и уставился на улицу, где за стеклом медленно опускались сумерки. Город зажигал фонари, и в их жёлтом свете двор казался чужим, будто Галина смотрела на него из другого времени — из того, где она ещё верила, что всё можно исправить одной серьёзной беседой.
— Я не хотел, чтобы ты так… — начал он, но снова запнулся. — Просто всё навалилось. Кредиты, работа, мама опять звонила, говорила, что я совсем о ней не думаю…
— О ней ты думаешь, — тихо сказала Галина. — А обо мне? Когда ты в последний раз думал о том, как мне с этим жить? Не с твоими оправданиями, не с твоими «всё нормально», а с тем, что каждый месяц я складываю цифры, смотрю на долги, которые ты на себя повесил, и пытаюсь понять, где взять деньги, чтобы дом не остался без света.
Сергей резко обернулся, в глазах мелькнуло то самое выражение — смесь обиды и упрямства, которое она знала наизусть.
— А я, думаешь, не считаю? Думаешь, мне легко? Я же стараюсь!
— Стараешься — это когда говоришь правду. Стараешься — это когда не прячешь телефон и не называешь жену чужим именем. Стараешься — это когда приходишь домой и говоришь: «Слушай, у меня беда, помоги придумать, как выпутаться». А не когда тащишь из магазина хлеб в прозрачном пакете, будто это доказательство твоей порядочности.
Он стиснул зубы, шагнул вперёд, потом остановился, будто сам себя одёрнул.
— Ты хочешь, чтобы я на колени встал? Чтобы сказал: «Прости, я всё испортил»? Ну, ладно. Прости. Я всё испортил.
Галина покачала головой.
— Не надо так. Не ради слов. Если тебе просто хочется, чтобы я сказала «ничего, бывает» и всё забыла, то не выйдет. Я не забыла. И не забуду.
В прихожей скрипнула половица — старый дом будто подсказывал, что он помнит всё: и тихие вечера, когда они сидели на кухне и пили чай, и первые ссоры, которые казались тогда такими незначительными, и те дни, когда Сергей ещё не научился ловко подбирать слова, чтобы скрыть правду.
— Знаешь, что самое странное? — продолжила Галина, и голос её звучал ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии было что-то твёрдое, как сталь. — Я ведь не сразу поняла, что ты меня обманываешь. Сначала думала: ну, устаёт человек, забывает, путает слова. Потом увидела, как ты вздрагиваешь, когда телефон вибрирует, как прячешь экран. И поняла: дело не в усталости. Дело в том, что тебе стыдно. Но ты стыдишься не того, что делаешь, а того, что тебя могут поймать.
Сергей опустил голову, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с него это напряжение, но оно не стиралось.
— Лида — это… — он снова замялся, подбирая слова. — Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? — Галина чуть приподняла бровь. — Что ты с ней спишь? Или что ты уже мысленно собираешь вещи, потому что она смотрит на тебя так, будто ты наконец-то стал кем-то важным?
Он вздрогнул, будто она ударила его по самому больному.
— Ты не понимаешь…
— Понимаю. Ты двадцать лет жил рядом со мной, и я никогда не смотрела на тебя как на трофей. Я смотрела на тебя как на мужа. На человека, с которым можно разделить и хорошее, и плохое. А ей, наверное, хочется, чтобы ты был героем. Чтобы решал всё одной фразой: «Я разберусь». Ты ведь это любишь говорить.
Сергей сжал кулаки, потом снова разжал их, словно пытался удержать себя от крика.
— Да, нравится! — вдруг выпалил он. — Нравится, когда на меня смотрят и видят не должника, не неудачника, а мужчину, который может всё! Ты же сама всё время считаешь: этот кредит твой, тот долг твой… А там… там я не «твой», я сам по себе.
Галина медленно кивнула, будто услышала именно то, чего ждала.
— Вот и ответ. Ты не ко мне охладел. Ты от себя устал. От того, что не можешь быть тем, кем хочешь казаться. И вместо того чтобы честно сказать: «Я запутался, помоги», ты ищешь место, где тебя примут без вопросов. Где не надо считать квитанции и оправдываться за каждый рубль.
Сергей поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то новое — не злость, не обида, а растерянность, почти детская.
— И что теперь? — тихо спросил он. — Что ты хочешь?
Галина подошла к столу, взяла со столешницы старую квитанцию, которую ещё утром хотела оплатить, и положила её рядом с прозрачным пакетом. Хлеб внутри уже совсем смялся, яблоки потемнели у плодоножек.
— Я хочу правды, — сказала она. — Не той, которую ты подберёшь, чтобы выглядеть лучше. А настоящей. Сколько у тебя долгов? Все, до копейки. И про Лиду — тоже всё. Без красивых слов.
Он побледнел, будто она попросила его прыгнуть в ледяную воду.
— Это… это не так просто…
— Просто — это врать. А правда всегда сложная. Но если ты сейчас скажешь мне всё, мы хотя бы будем знать, с чем имеем дело. А если нет… — она сделала паузу, и тишина в комнате стала почти осязаемой. — Тогда я соберу вещи. Не из мести, не чтобы тебя наказать. Просто мне не нужна жизнь, где я должна угадывать, где заканчивается правда и начинается твоя удобная версия.
Сергей открыл рот, закрыл его, потом медленно опустился на стул, будто ноги вдруг перестали его держать.
— Там… — начал он хрипло. — Там больше, чем ты думаешь. Кредиты, о которых ты не знала… Я думал, закрою один другим, а потом… потом всё пошло не так.
Галина не села напротив, не стала торопить его. Она просто стояла и слушала, как он, запинаясь и глотая слова, выкладывает то, что столько месяцев прятал за дежурными фразами, за новыми рубашками и за пакетами с хлебом, купленными для вида.
С улицы донёсся далёкий гудок машины, где-то наверху хлопнула дверь, и старый дом снова вздохнул, будто знал, что сейчас решается не просто очередная ссора, а целая жизнь. И что бы ни сказал Сергей дальше, этот вечер уже не будет таким, как раньше.
