Светлана ехала через город, не включая радио. Дворники мерно скрипели по лобовому стеклу, размазывая дождевые капли по стеклу в длинные полосы. Серый октябрьский Белгород уплывал за корму «Ауди» — фонари, мокрые тополя, тёмные витрины закрывшихся магазинов на Свободе. Она свернула на Щорса, потом на Победы, хотя домой было быстрее по Губкина. Просто ехала.
В зеркале заднего вида — её собственное лицо. Подтянутое, ухоженное. Сорок восемь лет, которые благодаря косметологу и генетике выглядели на сорок. Губы, сжатые в тонкую нитку. Глаза, которые никто не видел заплаканными уже лет пятнадцать. Светлана Поспелова, она же «Поспелка», она же «та, у которой всё под контролем».
Только сейчас, в тёмной машине, под шум дождя, контроль трещал по швам.
Она выехала на проспект Славы и остановилась у светофора. Зелёный загорелся, но она не двигалась. Сзади посигналили. Она очнулась и нажала на газ.
Дома Светлана не стала разуваться. Прошла прямо в кабинет, бросила ключи на стол, села в кресло и уставилась на настенные часы в виде кованого велосипеда. Тик-так. Тик-так. Подарок Ани. Один из немногих предметов в доме, который она не выбрала сама, не купила у дизайнера, не заказала из-за границы. Аня привезла его с какой-то выставки народных умельцев, сказала: «Вот, смотри — часы, и прикол такой — велосипед. То есть время — как поездка. Куда-то едешь, а куда — непонятно». Светлана тогда посмеялась: «Аня, ты философ в душе. Тебе не в плановом, тебе на кафедру».
Часы тикали, и Светлана впервые подумала: а куда, собственно, едет она?
Она встала, прошла на кухню и открыла холодильник. Там, на нижней полке, за йогуртами и контейнером с киноа, стояла маленькая банка с абрикосовым вареньем-пятиминуткой. Анина. Последняя. Светлана привезла её от Ани три года и два месяца назад, когда они ещё ездили друг к другу в гости. Банка была непромаркированная, без наклейки, просто на крышке Аня нацарапала шариковой ручкой: «А.В. август».
Светлана достала банку, поставила на стол. Не открывала. Просто смотрела, как смотрят на надгробную плиту.
На следующее утро — среда, серая, промозглая — Светлана сидела в переговорной своего маленького, но прибыльного агентства по организации мероприятий. На столе — ноутбук, три раскрытые папки и остывший латте. Два сотрудника — Даша, дизайнер, и Марат, логист — сидели напротив.
— Свадьба Веремеевых, двадцать восьмое октября, — говорила Светлана, постукивая ручкой по столу. — Площадка — ресторан «Амстердам». Меню согласовано, флористика — Даша, у тебя что?
— Букеты готовы, композиции на столы — в работе. Пятнадцать центровых, три на президиум…
— Хорошо. Марат, транспорт?
— Два автобуса заказал, пятнадцать мест резерв на опоздавших, маршруты…
Светлана кивала, отмечала, раздавала задачи. Она делала это на автомате, профессионально, чётко. Но в голове, фоном, крутилось другое: Анина улыбка у подъезда. Спокойная, вежливая, пустая. Как у стюардессы. Как у человека, который давно всё решил и просто ждёт, когда ты уйдёшь.
После планёрки Даша задержалась.
— Светлана Виктровна, можно личный вопрос?
— Стреляй, — Светлана не подняла глаз от экрана.
— Вы вчера какая-то… не такая. Всё в порядке?
Светлана подняла голову. Даша — двадцать семь, рыжая, вечно с конским хвостом — смотрела с тем выражением, которое у молодых бывает, когда они хотят помочь, но не знают, как. Не знают, что людям сорока восьми лет не нужна помощь двадцатисемилетних.
— Всё нормально, Даш. Просто не выспалась.
Даша кивнула и вышла. Светлана откинулась в кресле и прикрыла глаза.
Она достала телефон. Открыла Анины соцсети. Прокрутила вниз. Новое фото, опубликованное вчера ночью: Аня и Жанна в каком-то кафе, на стене — винтажный постер с джазовым оркестром. У обеих в руках бокалы с чем-то розовым. Подпись: «Жанчик открыла для меня спритц апероль. Я человек нового века!»
Комментарии: «Анечка, как ты помолодела!» — от какой-то Нины Фёдоровны. «А где сеньорита Света? Давно не видели вас вместе» — от некоего Игоря Петровича.
Игорь Петрович. Светлана не помнила никакого Игоря Петровича. Когда-то, видимо, он был из их общего, уже рассыпавшегося круга.
Аня не ответила на его комментарий. Ни на этот, ни на другие.
Светлана закрыла телефон. Потом открыла снова. Набрала в поиске: «Жанна коллега плановый отдел». Ничего. Имя и фамилию Ани она знала, конечно, — Анна Валентиновна Барсукова. А Жанна? Жанна как?
Она вернулась к фотографии из Дагестана. Увеличила. На Жанне — простая серая футболка, на шее — тонкий шнурок с каким-то кулоном. Ничего примечательного. Обычная женщина. Лет сорока пяти, может, чуть меньше. Стрижка короткая, асимметричная — так стригут в недорогих салонах. Никакого маникюра, никакого люкса. Рядовая, обыкновенная. И вот эта рядовая женщина заняла её, Светланино, место.
Не отняла — заняла. Потому что место было свободно. Свято место, как говорится, пусто не бывает.
Светлана почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, незнакомое. Не обида. Обида — это когда тебе сделали плохо. А тут — не сделали. Просто обошлись. Просто жили дальше без неё.
Это было хуже обиды. Это было ощущение собственной ненужности, которое Светлана Поспелова, женщина с агентством, с «Ауди», с двуста сорока контактами, не испытывала, кажется, никогда в жизни.
В четверг Светлана поехала на объект — проверять площадку для свадьбы Веремеевых. Ресторан «Амстердам» стоял на окраине, у въезда в микрорайон Северный. Светлана осмотрела зал, поговорила с администратором, сверила схему рассадки. Всё было в порядке. Она уже собиралась уезжать, когда в коридоре столкнулась с женщиной, несущей коробку с бокалами.
— Ой, простите! — женщина поправила выбившийся локон.
— Ничего, — Светлана отступила.
И вдруг замерла. Женщина была в чёрном фартуке, на котором криво вышито: «Амстердам». Но не это привлекло внимание. На шее у неё висел тонкий шнурок с кулоном — маленьким, серебристым, в форме листа.
Точно такой же, как у Жанны на фотографии из Дагестана.
— Извините, — Светлана чуть запнулась. — Вы работаете здесь?
— Подменяю, — кивнула женщина. — Основной бармен в отпуске, я на две недели подхожу.
— А ваше имя…
— Жанна, — она улыбнулась. — Жанна Колесова. А вы?
Светлана на секунду онемела. Это была она. Та самая Жанна. Не на экране телефона, а вживую. Невысокая, подвижная, с быстрой улыбкой и мозолистыми руками.
— Светлана, — сказала она, не назвав отчества. — Я организатор. Свадьба Веремеевых, двадцать восьмое.
— А, слышала! Говорят, шикарно будет.
Жанна пошла по коридору, и Светлана, повинуясь какому-то импульсу, двинулась за ней.
— Жанна, простите за бестактность. Вы, случайно, не из планового отдела?
Жанна обернулась. Улыбка не исчезла, но стала чуть осторожнее.
— Да. А что?
— Я… просто подумала, что, может, вы знакомы с Анной Барсуковой. Аней.
— Анюта?! Конечно! — Жанна расплылась. — Вы что, её подруга?
— Была, — сказала Светлана, и слово «была» прозвучало в её устах как «умерла».
— Ну так вы и есть та самая Света! — Жанна засмеялась. — Аня о вас рассказывала.
Это было как удар под дых. Светлана моргнула.
— Рассказывала? Что именно?
— Ну, что вы вместе выросли. Что вы человек сильный, волевой. Что вы её… ну, как это… поправили как-то. Она говорила: «Света — она правду режет. Как хирург. Иногда режет, а потом оказывается, что отрезала лишнее».
Светлана стиснула зубы.
— А ещё что рассказывала?
Жанна поставила коробку на подоконник и повернулась. Лицо её стало серьёзнее.
— Слушайте, я не хочу лезть. Но раз уж вы спросили… Аня первое время — ну, когда мы только начали общаться — она часто про вас вспоминала. Не злобно, нет. С каким-то… сожалением, что ли. Говорила: «Мы со Светкой как сестры были, а потом я поняла, что у сестёр бывает по-разному».
— По-разному — это как?
— Ну, одна sister — это ровня. А другая — начальница. И когда начальница делает вид, что вы ровня, это… тяжелее, чем когда сразу — нет.
Светлана стояла, и ей казалось, что пол под ней качнулся. Это было не то, что она ожидала услышать. Она ожидала: «Аня скучает», «Аня ждёт», «Аня не может без тебя». Вместо этого — хирург, сестра, начальница.
— Спасибо, Жанна, — сказала она сухо.
— Да не за что. Заходите на свадьбу, если что!
Светлана кивнула и быстро пошла к выходу. В машине она сидела минут десять, не заводя мотор. Руки лежали на руле, но не держали его — просто лежали.
Начальница. Она всю жизнь была начальницей. Дома, в агентстве, в дружбе. Она «организовывала» людей так же, как свадьбы и банкеты: раскладывала по схемам, раздавала роли, проверяла, чтобы всё было по плану. Аня в этой схеме была «тихая подруга номер один» — благодарная, мягкая, податливая. И когда Аня вдруг попыталась стать кем-то ещё — не в схеме, не в плане, не по Светланиному сценарию, — Светлана сделала то, что делала всегда: обесценила. Назвала «пылесборниками». Дала понять, что занимается ерундой. Потому что в Светланином мире всё, что не приносило денег, статуса, результата — было ерундой.
В пятницу вечером Светлана открыла Анино варенье. Она сидела на кухне, в свете единственной лампы над столом, и ела его чайной ложкой прямо из банки. Прямо, как Аня — ровно одну ложку. Хотя нет, Аня, наверное, не ела из банки. Аня клала варенье в розетку, доставала фарфоровую, с золотой каёмочкой, и ела медленно, растягивая.
Варенье было сладким, тягучим, с кислинкой. Абрикосовое. Аня каждый август закрывала пятнадцать банок, и Светлана всегда говорила: «Ань, зачем ты мучаешься, в «Глобусе» по двести рублей стоит». Аня только отмахивалась.
Теперь банка стояла пустая. Светлана вымыла её под краном, обсушила бумажным полотенцем и поставила на полку — рядом с часами-велосипедом. Два предмета, не выбранных ею. Две ниточки к человеку, который, кажется, отпустил эту ниточку с другой стороны.
Она достала телефон. Нашла в контактах «Анечка». Нажала «изменить». Подумала — и не изменила. Оставила имя. Удалила — не смогла. Закрыла телефон. Открыла снова.
Набрала сообщение: «Аня, я поняла, что была неправа. Не три года назад, а вообще. Всегда. Прости, если сможешь. Если нет — пойму».
Палец замер над кнопкой «отправить». Светлана перечитала. «Пойму» — это было враньё. Она бы не поняла. Она бы обиделась, разозлилась, замолчала. Как всегда.
Она стёрла «пойму». Написала: «Если нет — приму».
Отправила.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Часы тикали. Дождь за окном усилился, забарабанил по карнизу.
Она ждала ответа час. Два. Три. В двенадцать ночи легла спать. В три проснулась — проверила телефон. Ничего. В пять — снова ничего.
Утром, в субботу, она проснулась от солнечного света — небо наконец расчистило. Телефон молчал.
В девять утра пришло уведомление. Не от Ани. От Жанны. Да, Жанны — она каким-то образом нашла Светланин номер. Может, Аня дала. Может, нет.
Сообщение: «Светлана, это Жанна. Аня показала мне ваше сообщение. Она не ответит. Не потому, что злится. Она просила передать: «Света, ты всегда arriving too late. Не звони, пожалуйста. Я не держу зла. Но мне хорошо. Дай мне это».
Светлана перечитала три раза. «Arriving too late» — Аня вставила английскую фразу. Аня, которая не знала ни слова по-английски, кроме «thank you» и «london is the capital». Аня, которая учила его по вечерам, видимо, — для Дагестана, для караоке, для нового мира, в котором Светлане не нашлось места.
Она положила телефон на стол. Встала. Подошла к окну. За стеклом, на парковке, стояла её белая «Ауди», блестящая, вымытая после дождя. Красивая, бесполезная машина для человека, которому некому позвонить в субботу утром.
Светлана медленно выдохнула. Потом — впервые за много лет — заплакала. Не громко, не навзрыд. Просто слёзы потекли по щекам, и она не стала их вытирать.
Прошёл месяц. Ноябрь. Белгород похолодел, обветрел, затянулся в серые шарфы и тёмные куртки. Светлана работала — свадьба Веремеевых прошла идеально, за ней — корпоратив, потом юбилей. Она организовывала чужие праздники с хирургической точностью, как всегда.
Но кое-что изменилось. Маленькое, почти незаметное.
Она перестала смотреть Анины соцсети. Не в один день — постепенно. Сначала проверяла каждое утро. Потом — раз в три дня. Потом — раз в неделю. Потом поймала себя на том, что не заходила уже пять дней, и не почувствовала ничего.
Она удалила имя «Анечка» из контактов. Не сам номер — номер. Но имя заменила на «Анна Барсукова». Чисто, сухо, по-деловому. Как в телефонной книге, где нет места уменьшительным.
В одно воскресенье она поехала на городской рынок — тот самый, куда Аня ездила по субботам. Не за Аней. За хризантемами — для себя. Просто потому, что в её квартире не было живых цветов. Только искусственные, дизайнерские, безупречные.
Она купила букет — не хризантемы, а веточку сухой лаванды. Ту самую, с которой Аня клеила на коробку. Поставила на кухонный подоконник, в стакан. Стояла, смотрела.
Потом сделала то, чего не делала никогда в жизни: записалась на гончарный курс. Не для того, чтобы стать гончаром. Не чтобы «понять Аню». Просто — чтобы сделать что-то руками. Что-то, что не приносило денег, статуса, результата. Что-то просто так.
В первый вечер она сидела за гончарным кругом, и глиняная жижа просачивалась между пальцами, холодная и податливая. Ничего не получалось — чаша кренилась, проваливалась, складывалась. Инструктор, немолодая женщина с глиной под ногтями, сказала: «Не давите. Глина сама знает, куда течь. Вы только направляйте — слегка».
Светлана кивнула и попробовала ещё раз. Чаша получилась кривой, с толстым дном и тонким краем. Некрасивой. Она хотела выбросить.
— Оставьте, — сказала инструктор. — Это ваша первая. Первую хранят.
Светлана забрала чашу домой. Поставила на полку — рядом с часами-велосипедом и пустой Аниной банкой из-под варенья. Три предмета. Три чужих решения, три маленьких вещи, которые она не выбирала и не купила, но которые почему-то остались.
В декабре, накануне Нового года, ей пришло сообщение. От Жанны. Не от Ани — от Жанны.
«Светлана, Аня не знает, что я пишу. Но я хочу сказать: она не забыла вас. Она просто не может вернуться. Это как с гончарным кругом — форму изменили, обожгли, она затвердела. Уже не размягчить. Но та, первая, мягкая форма — в ней осталась. Я видела, как она плачет, когда ваш подарок-часы видит. Она вас не забыла. Она вас отпустила. Это разные вещи».
Светлана долго смотрела на экран. Потом написала ответ: «Спасибо, Жанна. Вы хороший человек. Берегите её».
Отправила. Закрыла телефон. Подошла к окну.
За стеклом падал снег. Тихий, редкий, первый. Город замедлялся, укутывался, затихал. Где-то там, в другом районе Белгорода, Аня, наверное, сидела на кухне. Может, с Жанной. Может, с Виктором. Может, одна. Пила свой липовый отвар. Ела ложку варенья. Смотрела «Коломбо».
А Светлана стояла у окна и думала: можно ли вернуть дружбу, которая изменила форму? И ответ, которого она раньше не знала, пришёл тихо, как первый снег: нет. Но можно помнить форму, в которой она когда-то была. И можно — медленно, неуклюже, с глиной под ногтями — вылепить новую.
Не такую же. Другую. Тонкостенную, кривую, несовершенную. Но свою.
