…Павел замер, уставившись на документы. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, потом разжались. Он потянулся к выпискам, но не взял их, а лишь скользнул по ним взглядом.
— Это… это не считается, — пробормотал он. — Дача — это семейное. Ты должна была…
— Что именно я должна была? — перебила я его ровным голосом. — Отдать её тебе на очередной «надёжный проект» Бориса? Или на твои часы за ползарплаты?
Антонина Макаровна шумно вздохнула, будто собиралась произнести какую‑то глубокомысленную сентенцию, но я продолжила, не дав ей заговорить:
— А ещё вот, — я достала ещё один лист. — Это справка о моём вкладе в ремонт квартиры. Видишь, Паша? Здесь указаны все чеки на материалы, оплату рабочих, сантехнику и электрику. Всё, что ты называл «женскими капризами», оказалось вполне конкретными расходами. И все они оплачены с моего счёта.
Борис, до этого молча наблюдавший за происходящим, вдруг заёрзал на стуле:
— Паш, может, не стоит так резко? Разберёмся спокойно…
— Замолчи! — рявкнул Павел, и брат тут же умолк.
Павел провёл рукой по лицу, потом резко встал:
— Значит, так. Раз ты такая умная, давай по‑честному. Развод. Я забираю машину, ты — квартиру.
Я откинулась на спинку стула и рассмеялась — впервые за много лет искренне, без притворства:
— Машина куплена в кредит, который я частично погашала из своих денег. Квартира оформлена на меня — ты отказался вписываться в ипотеку, потому что «это слишком большая ответственность». Что именно ты собираешься забирать, Паша?
Он побагровел. Антонина Макаровна попыталась встать, но её рука дрожала, и она снова опустилась на стул.
— Ты всё подстроила, — прошипел Павел. — Все эти бумажки, выписки… Ты давно готовилась!
— Двадцать лет готовилась, — подтвердила я. — Двадцать лет я вела учёт. Считала каждую копейку, откладывала, экономила, искала подработки. Потому что знала: однажды ты решишь, что я — просто удобная жена, которая стирает, готовит и молчит.
Аня вдруг встала и подошла ко мне. Она положила руку мне на плечо — лёгкий, почти незаметный жест поддержки, но для меня он значил больше, чем все слова.
— Мам, — сказала она тихо, — а можно я останусь с тобой?
Павел дёрнулся, будто его ударили:
— Что значит «останусь»? Она твоя мать, конечно, ты будешь с ней! Но это не отменяет того, что она… она…
— Предала семью? — подсказала я. — Нет, Паша. Я просто перестала быть удобной.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Борис нервно теребил салфетку, Антонина Макаровна смотрела на сына с выражением смеси гордости и отчаяния, а Павел… Павел впервые за долгое время выглядел растерянным.
— Ладно, — он сглотнул. — Допустим. Допустим, ты права. Допустим, я не самый идеальный муж. Но мы же семья. Давай не будем рушить всё из‑за каких‑то денег.
— Из‑за денег? — я покачала головой. — Нет, Паша. Из‑за уважения. Ты двадцать лет считал меня удобной женой. А я двадцать лет считала лучше тебя. И теперь я знаю точно: я заслуживаю большего.
Я встала, собрала документы обратно в папку и повернулась к дочери:
— Аня, давай уберём со стола. У нас много дел.
Она кивнула и начала собирать тарелки. Павел хотел что‑то сказать, но промолчал. Антонина Макаровна открыла рот, закрыла, потом снова открыла:
— Оля, может, всё‑таки обсудим…
— Обсудим, — согласилась я. — Но на моих условиях. Никаких кредитов на «надёжные проекты» Бориса. Никаких требований отдать мои деньги. И никаких обвинений в том, что я «не помогаю семье».
— Но как же… — начал Павел.
— Очень просто, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Либо ты учишься уважать меня и мои решения, либо мы действительно идём в суд. Но предупреждаю: там я предъявлю все документы. И тогда ты узнаешь, сколько на самом деле стоит твоя «каменная стена».
Борис встал и направился к выходу:
— Паш, я, пожалуй, пойду. Разбирайтесь тут сами.
Антонина Макаровна тоже поднялась, но уходить не спешила. Она посмотрела на сына, потом на меня, потом на внучку — и впервые в её взгляде не было высокомерия. Только какая‑то усталая растерянность.
— Может, ты и права, Оля, — тихо произнесла она. — Может, мы все были неправы.
Павел молчал. Он смотрел то на мать, то на меня, то на дочь. Впервые за долгие годы он видел нас не как «своих женщин», а как отдельных людей — со своими деньгами, своими решениями и своими границами.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Давай попробуем… по‑твоему. Но обещай, что не станешь выставлять меня полным идиотом перед всеми.
— Я не собираюсь никого выставлять идиотом, — ответила я. — Я просто хочу, чтобы ты увидел меня. Настоящую. И чтобы Аня видела, какой может быть настоящая семья — где уважают друг друга, а не просто пользуются.
Аня улыбнулась мне — впервые за долгое время открыто, по‑настоящему. Павел вздохнул и сел обратно за стол.
— Тогда, может, доедим обед? — предложила я, беря в руки тарелку с остывшими отбивными. — Пока всё не испортилось окончательно.
